Сон после полуночи
Шрифт:
– И весьма ученых и полезных потомкам! – подтвердил Полибий.
– Один его труд о происхождении этрусков...
– Остановитесь! Я не могу спокойно слушать об этом чудачестве моего мужа! – гневно сказала Агриппина.
– Не хватало еще, чтобы потомки говорили, что отец моего сына, пусть хоть и родной занимался делом, недостойным римского гражданина! Так что успокойся, Нарцисс, мы сделаем так, что люди поверят сатире Сенеки. Мы предадим труды Клавдия забвению!
– объяснила она и, несмотря на возражения Полибия, добавила: - Вечному забвению! И те, что хранятся во дворце, и те, что развезены по библиотекам всего мира. Мы уничтожим их так, что никто, никогда не вспомнит об их существовании!
– Чего не излечивают лекарства, излечивает железо, чего не излечивает железо, излечивает огонь!
– чуть слышно прошептал на латыни Паллант.
– Тогда нам остается только одно: ждать, когда Клавдий закончит свой труд, и тогда...
– подытожил Нарцисс и выжидательно взглянул на Агриппину.
Та выдержала его взгляд и перевела глаза на лекаря.
Ксенофонт вздохнул и чуть приметно кивнул.
Судьба Клавдия была решена, хотя прямо об этом не было сказано ни единого слова.
Чрезвычайно довольные этим, повеселевшие эллины вышли из спальни.
— А потом мы примемся за них!
– кивая на закрывшуюся дверь, сказала Сенеке Агриппина и, сузив глаза, добавила: - И первым будет Нарцисс!
Тем временем, Клавдий, удобно разместившись на ложе в своем кабинете диктовал Британнику очередной абзац своего ученого труда. Увидев, что сын устал, он сделал паузу и доверительно заметил:
– Потерпи, сынок, осталось немного. И тогда мы с тобой начнем делать историю уже не на листе пергамента. И никто после этого не посмеет ни в чем упрекнуть меня, клянусь Августом!
Призывая в свидетели своего великого родственника, он кивнул на статую Августа, изваянного в образе Юпитера, и в ужасе отшатнулся. Мраморный Август, такой же холодный и неприступный, как и в жизни, презрительно усмехался над ним, словно в далекие, полузабытые годы.
Наконец догадавшись, что это отблеск огня светильника, рванувшегося от его резкого движения, сыграл с ним такую шутку, Клавдий хотел рассмеяться, но смех застрял у него в горле. Он замер, не осмеливаясь диктовать дальше.
Так он и сидел, не в силах шелохнуться, а Август продолжал смотреть на него, словно Медуза Горгона1, и Клавдий, казалось уже сам превращался в неуклюжую, жалкую статую, сделанную из непривычного для римских дворцов и храмов живого и теплого мрамора...
Медуза Горгона - женщина-чудовище, голова которой обращала всех смотревших на нее в камень.