Чтение онлайн

Я должна была как можно быстрее выучить слова и выражения. Чтобы иметь возможность договориться с китайскими товарищами, я передавала им тетрадь со словами, которые понимала, и в своих информациях они могли пользоваться только этими словами. Пользуясь моим скудным словарным запасом, я вынуждена была формулировать для них указания Центра или Эрнста. Разумеется, это заставляло меня всерьез взяться за изучение языка. При каждой встрече с товарищами они получали от меня записку со словами, которые я заучила.

Из письма родителям от 28 сентября 1934 года:

«Я ежедневно занимаюсь китайским языком и соревнуюсь с одним парнем в быстроте написания иероглифов. Каждый день после обеда он посещает школу. Это симпатичный, интеллигентный парень, с которым я охотно провожу время и немного его подкармливаю. За это он превосходно готовит нам различные блюда. Чем больше изучаешь язык, тем больше радости от этого испытываешь. Сейчас я уже могу написать и прочитать шестьсот иероглифов. Произнести же могу еще больше. Те, кто знает больше двух тысяч иероглифов, слывут синологами и немного чокнутыми. Окружающие полагают, что я уже подошла к этой черте».

Как и большинство китайцев, мой учитель в Мукдене ненавидел японских захватчиков. Когда он меня лучше узнал, то признался, что только бедность семьи заставила его давать мне уроки, так как на конверте моей фирмы стояло «Маньчжоу-Го». Это название дали стране японцы, и все китайцы его ненавидят. Далее он сказал, что чувствует мое хорошее, теплое отношение к Китаю, но с таким фирменным конвертом я никогда не приобрету друзей среди китайцев. Я ответила ему, что меня также нужда заставила употреблять название «Маньчжоу-Го», поскольку покупатели моих книг — японцы. Когда весной 1939 года я уезжала из Китая, я могла прочесть и написать примерно тысячу слов, произнести же еще больше. Миша, у которого было много китайских друзей, владел всеми словами, имеющимися в лексиконе четырехлетнего ребенка.

Китайский язык основан не на алфавите, а на иероглифах. Очень затруднительным, почти не поддающимся для изучения является для европейца то, что различные иероглифы произносятся одинаково, только лишь с разной интонацией.

Чтобы избежать недопонимания, мы вынуждены были вопреки общепринятым нормам работы в условиях подполья переносить информацию на бумагу и передавать ее в таком виде товарищам. Полиция японских оккупационных войск часто обыскивала китайцев, но другой возможности для нас в то время не существовало. Каждый раз я радовалась, когда на наших встречах появлялся Фэн. Мы встречались на какой-либо улице. С ним и другими я могла обменяться лишь парой слов. Мы почти ничего не знали друг о друге. И поэтому постороннему человеку трудно понять, что нас связывало. Мы работали в условиях одинаковой опасности и во имя общего дела. Однако для китайцев опасность была большей, чем для нас. Как-то раз после встречи с Фэном полицейские блокировали улицу. Все китайцы должны были стоять на месте с поднятыми руками. Наши взоры встретились, и я особенно остро почувствовала не только грозящую ему опасность, но и унизительный характер подобного обращения.

Полицейские не нашли записку — они искали оружие. Если бы они ее нашли, то сразу бы обнаружили, что написана она не китайцем. В тот день Фэн забрал из моей квартиры центнер аммониумнитрата. С той поры он знал мой адрес.

Встреча с другим руководителем группы состоялась в Гирине, расположенном в пятистах километрах от Мукдена. Уверена, что это предложение исходило от китайских партизан. Могу лишь сказать, что проклятое мною кладбище в Харбине могло показаться идеальным вариантом по сравнению с условиями этой встречи. Гирин — железнодорожная станция, не очень оживленная. Кроме меня, с поезда не сошел ни один иностранец. Как и было договорено, я молча последовала за ожидавшим меня китайским товарищем. Он нанял рикшу, я последовала его примеру. Обе коляски примерно сорок минут катились по ухабистой песчаной дороге. Тучи пыли обволакивали нас, но не могли, к сожалению, спрятать нас от чужих взглядов. Судя по всему, здесь уже много лет не проезжало ни одного европейца, не говоря уже о европейской женщине. Все головы поворачивались в нашу сторону. Наконец мы остановились перед бедной лачугой. Вокруг нас столпились люди, их удивлению не было предела. Принесли чай, который нам подала жена партизана. Надо было проявить немало изворотливости, чтобы в этих условиях передать ее супругу взрывчатку. Партизан был смелым и надежным товарищем, но ничего не понимал в деле организации нелегальных встреч.

Как и в Шанхае, в Мукдене я жила обычной жизнью рядового обывателя. Весной 1934 года фашизм еще не проник глубоко в жизнь немецкой колонии, хотя уже появились первые беженцы из Германии, бежавшие от расовых преследований. В глазах японцев никак не вызывали подозрения лица, поддерживающие отношения с консульством и немецкой общиной. Именно так я и поступала. Я приглашалась на прием к германскому консулу и имела возможность посещать немецкий клуб. Среди близких знакомых я выискивала людей, которые не благоволили к нацистам и проявляли интерес к Китаю. Само собой разумеется, что мой статус подруги представителя фирмы по сбыту пишущих машин не шел ни в какое сравнение с теми временами, когда в Шанхае я была женой пользующегося уважением архитектора управления английского сеттльмента.

Из письма родителям, весна 1934 года

«Повсюду меня принимают очень сердечно, в частности в немецком клубе и других местах. Я часто провожу время с доктором Фуксом, с которым мы познакомились еще три года тому назад в Паитайхо и который нам тогда очень понравился. Он преподает здесь в японской школе и во время каникул совершает чудесные путешествия. Он говорит на двенадцати языках, это спокойный, выдержанный человек, 30 лет от роду, всегда готовый рассказать о чем-либо новом и интересном…

…Я часто встречаю одного бельгийского архитектора, недавно приехавшего в Мукден из Женевы. До этого он долго жил в Париже и восемь лет в Лондоне. По стилю жизни и образу мыслей он близок к нам и представляет собой отрадное явление на местном фоне. В этой же компании один милый, картинно красивый японец (Мацумото), друг Бернштейна, которого я знаю еще по Шанхаю и который теперь работает здесь. Здесь есть и новый врач. Писала ли я уже о нем (пожилой еврей — эмигрант из Германии)? С архитектором я играю в теннис и танцую. С Фуксом мы едим китайские блюда и совершаем совместные вылазки за город. С Мацумото я хожу в кино. Врач со своей супругой бывают у меня в гостях. Для всех самое большое удовольствие — это бывать у меня, поскольку я живу в милом смешном домике, располагаю чудесным набором грампластинок и хорошим молодым поваром. Мое счастье, что женское общество я вкушаю, так сказать, в суммарном виде, то есть за чаепитием или в клубе, где я скромно и терпеливо улыбаюсь два часа кряду, которые на это отводятся».

Я бы с удовольствием отказалась от общества жен моих знакомых, а вот Изы и Агнес мне не хватало.

Имя бельгийского архитектора я забыла, называла его Шлипсом и проявляла к нему интерес, поскольку у меня складывалось впечатление, что по своим политическим взглядам он близок к нам. Я бы с удовольствием привлекла его к нашей работе, хотя бы на второстепенных ролях. Однако настораживало его прошлое и пребывание в Мукдене в течение многих месяцев без какого-либо определенного занятия.

Другу Бернштейна Мацумото мы не доверяли еще в Шанхае. В Мукдене я была уверена в том, что он занимался не только продажей пленки фирмы «Уфо». Его пребывание здесь было для меня еще более опасным, чем в Шанхае. Когда он как-то неожиданно меня посетил, я была одета в ишан, подаренный мне мадам Сунь Ятсен. Он сказал, что ишан так мне идет, что он хотел бы просить разрешения сфотографировать меня в этом платье. В любом случае у Бернштейна были фотографии, на которых мы были изображены вместе, к тому же Мацумото, видимо, не составляло труда сфотографировать меня без моего ведома.

Я приняла Мацумото дружески. Любая попытка избежать его общества или сдержанность в поведении могли вызвать у него подозрение. Я воспринимала ситуацию как необходимую тренировку: быть в его присутствии настороже, но так, чтобы он этого не заметил. Для такой манеры поведения я внутренне была подготовлена.

Само собой разумеется, что мои письма домой были значительно более осторожными, чем в шанхайский период. В одном из писем я как-то заметила: «Сейчас много работы по учету поступающих перечислений». Все это было выдумкой. Я продавала немного книг, но, чтобы успокоить родителей, напуганных моим разрывом с Рольфом, надо было демонстрировать деловую активность. О положении в Маньчжурии я писала отцу: