Чтение онлайн

«…Миша привык исключительно ко мне и ни в какую не желает признавать Олло. Нередко он предлагает ей вернуться назад, в Лондон, так как теперь Олло часто возится с ним вместо меня. Он ревет, грубит, но моментально начинает сиять, как только я вхожу в комнату. Дело дошло до того, что Олло в конце концов ударилась в слезы. Еще бы: она нарадоваться не могла на этого ребенка, а сейчас не может завоевать его любовь».

Как выяснилось, в Польше свидетельство о рождении выдается только крещеным детям, так что пришлось нам с Яниной отправиться в церковь. Юргена, навестившего нас в июле 1936 года, я упросила быть крестным отцом, а крестной матерью стала Олло. Мы смеялись до упаду, когда обнаружили, что в церкви переврали профессию Юргена: вместо «статистик» написали «статист».

В день моего возвращения с Яниной из клиники домой нас ожидала еще одна большая радость. В гости к нам приехал Вальтер из Шанхая. У него был отпуск, который он проводил в Европе, и несколько дней Вальтер прожил у нас. Я не расспрашивала его о подробностях работы, да и он не задавал мне вопросов. Мы говорили о политическом положении в Шанхае и Польше, он рассказывал о знакомых. Приятная была встреча. После этого я его больше не видела.

В случае со вторым «контактом», установленным мною по поручению Центра (это было еще до рождения Янины), речь шла о группе товарищей в Данциге. Я несколько раз ездила к ним, а зимой 1936 года получила задание на несколько месяцев перебраться в Данциг, чтобы лучше помогать группе. Сообщения от группы Центру и наоборот я передавала и раньше.

В конце 1936 года Данциг официально еще был «вольным городом».

Практически, однако, эта «вольность» весьма отличалась от теоретической. Здесь, на крошечном пространстве, нацисты повторили все учиненное ими в Германии. «Приобщение» Данцига к господствующей идеологии в качестве прелюдии к кампании под девизом «Домой, в рейх» входило в военные планы Гитлера, и обстановка в польском коридоре была особенно опасна для Советского Союза. Это «приобщение» претворялось в жизнь с методичностью и варварской жестокостью.

Данцигский сенат возглавлял нацист Грайзер, подчиненный нацистскому гауляйтеру Форстеру. Представителям нескольких партий в данцигском фолькстаге — Немецкой национальной и партии Центра — сначала заткнули рот, а потом окончательно прижали к ногтю и упрятали за решетку. КПГ была запрещена еще в 1934 году, и сотни коммунистов томились в тюрьмах; в 1936 году запретили Социалистическую партию Германии (СПГ), и в 1937 ликвидировали партию Центра. На общественных зданиях появились флаги со свастикой, в учреждениях красовались портреты Гитлера, поляков терроризировали, евреев запугивали, преследовали, арестовывали, если они не проявляли готовности «добровольно» покинуть Данциг. Перед тем как сесть на скамейку в чудесном парке Олива или войти в магазин, я должна была убедиться, что поблизости нет надписи, запрещающей мне это. Некое кафе в Лангфуре поставило дело на особо солидную основу, вывесив объявление: «Здесь не желают видеть евреев, поляков и собак».

Польское правительство, которое, согласно конституции, тоже имело право голоса в Данциге, мало что делало для защиты польского меньшинства, в то время как польские почтовые служащие, железнодорожники, учителя и рабочие боролись в этом городе за свои права и не сдавались, несмотря на нацистские преследования.

Лига Наций, когда в нее поступили жалобы в связи с неслыханными посягательствами нацистов на данцигскую конституцию, сочла «целесообразным не вмешиваться во внутренние дела Данцига». Руки у Гитлера оказались развязанными окончательно. СС, СА, полиция и союзы бывших фронтовиков систематически готовились к предстоящей войне. Немецкие и польские коммунисты действовали в подполье, оказывая активное сопротивление. Мало кто из них остался в живых.

В 1949 году, к моменту основания ГДР, были живы лишь примерно 65 немецких коммунистов из Данцига; они обитали главным образом в наших старых городах на побережье: Ростоке, Грейфсвальде, Штральзунде и Гревесмюлене.

Само собой разумеется, у меня была связь только с нашей группой в составе приблизительно шести человек. Все они были рабочие и проживали в Данциге. Члены группы собирали разведывательные сведения и готовились к практической борьбе против нацистов. На данцигской верфи строились подлодки, и из Данцига же военные грузы отправлялись в Испанию. Промышленные предприятия работали на фашистов. Тут было важно сунуть хоть какую-нибудь палку в колеса. В то время работа только начиналась. Мне известна лишь одна успешная акция на небольшом объекте, где удалось устроить пожар.

Руководитель группы был членом Коммунистического союза молодежи. Этот человек, лет тридцати с небольшим, с тонкими чертами лица, карими глазами и каштановыми волосами, уже давно страдал туберкулезом и в описываемое время жил с женой и дочерью в садовом поселке, где семья занимала скромный домишко. Кроме него, я встречалась еще с супругами, тоже членами КСМГ. Его я запомнила, ибо он спасовал перед трудностями. Вернее, его жена испугалась все усложнявшейся обстановки в Данциге. Она настаивала, чтобы муж бросил нелегальную работу. Оказавшись не в состоянии уладить этот конфликт в собственной семье, он попросил разрешения выйти из группы. Личных встреч с другими членами организации у меня не было.

В Данциге я должна была помогать группе советами и обеспечивать ей радиосвязь. В январе Рольф отправился в Данциг, чтобы снять там жилье. Официально жилье нанималось для целой семьи, ибо из-за передатчика нам нужен был отдельный дом. Сам он, однако, собирался остаться в своей варшавской архитектурной фирме, чтобы не потерять легального положения.

В начале 1937 года я писала Юргену из Данцига:

«Мы нашли прелестный домик. Очень удобно расположен, восхитительно выстроен, с большим садом вокруг и в 15 минутах езды на автобусе от Данцига. Адрес теперь у нас такой: Данциг-Олива, ул. Гумбольдта, 7».

Странно, что у меня сохранилось упоминание именно об этом адресе, так как спустя всего неделю наше местожительство изменилось. Стоило нам приступить к опробованию аппаратуры на новом месте, как выяснилось, что сильный гул глушит и передачу и прием. Оказалось, что поблизости находится электростанция. Я должна была бы подумать об этом перед переездом. Новый дом найти оказалось очень трудно, и я въехала в жилой дом-новостройку в том же городском районе Олива.

По сравнению с другими трудностями, ожидавшими нас в Данциге, это были мелочи. Однако каждый, кому приходилось переезжать, может представить себе, что означало перебраться с семьей — Янине было девять месяцев, а Мише шесть лет — из Варшавы в Данциг, подыскать дом, устроиться в нем и, когда все мытарства были позади, вновь искать жилье, укладывать пожитки и снова переезжать. Неудобно получилось также с домовладельцем. Мы никоим образом не хотели привлекать к себе внимание, радовались, что он заключил с нами подходящий договор об аренде, — и вот спустя неделю мы объявили, что отказываемся от дома! Чем, скажите на милость, могли мы это объяснить? Мы ведь оставались в городе и к тому же теряли квартирную плату, внесенную авансом за несколько недель. Договорились, что Рольф свалит все на свою капризную жену, которая, видите ли, вдруг решила, что с домом слишком много возни и лучше снять квартиру. После этого Рольф вернулся в Варшаву, а я устроилась с Олло и детьми в новом жилище, собрала свой «патефон»-передатчик и начала выходить на связь дважды в неделю.

Нам досталась солнечная квартира, где в большой комнате было окно с двойными рамами, между которыми оставалось широкое пустое пространство — для цветов. Мы же вместо горшков с цветами задвигали туда коляску с Яниной. Там она часами спала или играла. Миша встретил в Данциге свое шестилетие, и мы отпраздновали этот знаменательный день первым в его жизни посещением театра: помню, давали «Госпожу Метелицу».

Я постаралась выяснить что-нибудь о других жильцах. Этажом выше жил какой-то чинуша из нацистской партии. Его жена, пропадавшая от скуки, почему-то любила именно со мной болтать о том о сем — в частности, и о том, кто живет в доме, интересовалась жильцами.

Однажды ночью я расшифровала только что принятое сообщение и решила, что получила радиограмму, адресованную кому-то другому. Разве не могло такого случиться? Но как раз эта радиограмма начиналась с личного обращения «Дорогая Соня» и гласила (цитирую по памяти): «Народный Комиссариат обороны постановил наградить Вас орденом Красного Знамени. Сердечно поздравляем Вас и желаем дальнейших успехов в работе. Директор».

Я считала, что этим боевым орденом награждают за особое мужество, проявленное во время революции или гражданской войны на фронте, и не могла понять, почему наградили меня. Потом на смену смущению пришло чувство радости, смешанное с тревогой, вызванной мыслью, а не переоценивают ли мою скромную особу.