Чтение онлайн

Октябрь 1939 года, из письма в Лондон

«Я теперь редко получаю весточки от вас, письма идут так медленно. Буду время от времени посылать открытки, написанные по-английски, они, безусловно, дойдут быстрее. Я абсолютно ничего не делаю, разве что помогаю крестьянину на уборке сена. Эмигрантов не допускают к оказанию помощи. У нас наверху Красный Крест что-то организует. Но мне в лучшем случае позволят пришивать тесемки к наволочкам. Поистине в такое время чувствуешь себя паразитом. Я записалась в доноры, может, появится какой-нибудь раненый. На прошлой неделе была в Женеве. Блеллохи пригласили меня переночевать у них. Они, как всегда, в высшей степени милы. Роберт Делл тоже был там. По обыкновению бодр и жизнерадостен. Поразительно энергичен для своего возраста. Беседа была весьма оживленной».

Сенокос у крестьян был моей «дневной работой». Дважды в неделю ночами я выходила на связь. За визитами к Блеллохам часто следовало радиодонесение Центру.

Не занималась ли я исподтишка выуживанием вестей в собственных интересах у людей, которые радушно меня принимали, относились ко мне с симпатией и доверием? Думать так было бы ошибкой. Я интересовалась событиями международной жизни, внимательно следила за их ходом и могла обсуждать их на уровне, приемлемом для такого осведомленного журналиста, как, скажем, Роберт Делл. Даже не будь у меня моей особой цели, я вряд ли могла бы беседовать с ним на какие-то другие темы. Разумеется, по мере накопления опыта у меня развивалась способность наводить разговор на темы, способные представить интерес для Советского Союза. В таких беседах я, например, могла узнать об истолковании пакта о ненападении или о реакции на начало войны в кругах Лиги Наций гораздо больше, чем об этом писалось в газетах стран-членов. Военной информации тогда в моем распоряжении не было, но информация политическая также имела значение для Центра. Бывая в Женеве, я всегда старалась поговорить с возможно большим числом знакомых и возвращалась хотя и с пустыми руками, но отнюдь не с пустой головой.

Лен и Джим поселились в Монтрё в пансионе «Элизабет». В каком-то магазине я углядела забавную детскую игрушку, стоившую в пересчете на немецкую валюту марок семь, и немедленно купила ее: телеграфный аппарат Морзе с ключом, зуммером, батарейкой от карманного фонаря и таблицей морзянки. По вечерам игрушкой забавлялся Миша; когда же он был в школе, она попадала в руки Лена и Джима, регулярно приходивших на занятия.

В конце сентября или начале октября Герман пожелал воспользоваться моим несколько более солидным, чем у него, опытом и с моей помощью собрать свой передатчик. У меня он прожил несколько дней. Однажды, когда он возился на втором этаже с передатчиком, в доме появились два сотрудника швейцарской секретной службы. С помощью Олло я успела предупредить Германа. Он поспешно собрал и спрятал детали передатчика, но о присутствии его самого я никак не могла умолчать. Ему пришлось показаться, я притворилась смущенной тем, что у меня, женщины, ведущей бракоразводный процесс, обнаружили молодого мужчину. Не помню, чтобы незваные гости задавали какие-то специальные вопросы, касающиеся нашего радио. Мы надеялись, что этот визит — простая формальность, одна из тех, что были порождены обострением обстановки с начала войны.

Атмосфера в Швейцарии явно была предгрозовой. Органы контрразведки трудились день и ночь. Женева, местопребывание Лиги Наций, бывшая в силу этого своеобразным международным «местом свиданий», словно магнит притягивала к себе агентов всех стран и множество загадочных иностранцев. В городе циркулировало множество слухов.

С началом войны выход радиолюбителей в эфир был запрещен. Следовательно, одинокий передатчик вроде моего обнаружить было просто. В Швейцарии пользовались более совершенными пеленгаторами, чем в Польше.

После мобилизации отряд швейцарских солдат численностью человек тридцать расположился в заброшенном бараке над нашим домом. Расстояние между нами составляло что-то около двухсот метров: незавидное соседство при нашей работе.

После того как в доме побывали агенты секретной службы, мы с Германом, дождавшись темноты, зарыли наши передатчики в густом лесу ниже Кротового холма. Мы располагали хорошим тайником в лесу справа от дома, но там нас мог бы увидеть или услышать караульный солдат из барака. Вниз пришлось спускаться по круче, и мы старались производить как можно меньше шума. Зарыть в темноте, путаясь в корнях и мелкой поросли, два передатчика, каждый размером с патефон, было делом нелегким. Обливаясь потом, с промокшими ногами и расцарапанными руками, мы поползли назад, наверх, хватаясь за кусты, чтобы не свалиться. Внезапно Герман остановился и отчаянно закашлялся. «Тише, Герман, тише», — зашептала я. Герман, когда он вновь смог заговорить, пробормотал: «С одним-то легким это трудновато». Только тогда я узнала, что в Испании он потерял легкое.

Мы не могли быть уверены в том, что визит агентов обойдется без всяких последствий, встревожились — особенно из-за паспорта Германа — и точно условились, как и что будем отвечать в случае возможного ареста.

На следующее утро по тропе, которая вела только к нашему дому, спустились двое неизвестных. Мы заметили их еще издали. Передатчики мы успели спрятать, материалов в доме не держали, а следовательно, Олло и ребятишек должны были оставить в покое. Герман спокойно ждал приближавшихся людей; думаю, что спокойной была и я.

Незнакомцы оказались солдатами. Они несколько раз обошли вокруг дома, то здесь, то там задерживаясь, а затем скрылись. Их появление трудно было объяснить.

Спустя несколько дней меня «попросили» встретиться в одном из лозаннских кафе с неким представителем швейцарской службы безопасности.

Моим собеседником оказался чиновник, который вежливо расспрашивал меня об обстоятельствах моей жизни. Наконец он заявил, что, по имеющимся у властей сведениям, у меня, возможно, есть радиопередатчик и я им пользуюсь. На меня донесла посыльная из бакалейного магазинчика в Ко. Он так и сказал «донесла». Когда она однажды доставила нам покупки, до ее слуха донесся стук ключа Морзе. Я засмеялась и предложила пройти в ближайший магазин игрушек, чтобы увидеть, а еще лучше купить этот криминальный предмет и предъявить его девушке. Если же игрушки там не найдется, мы можем немедленно вместе подняться ко мне, наверх. Впрочем, не могу ручаться за то, что она находится хоть в мало-мальски приличном состоянии, поскольку принадлежит моему девятилетнему сыну. Чиновник жестом отклонил мое предложение, хотя я повторила его. Больше я на эту тему не заговаривала, чтобы не придавать делу большего значения, чем мой собеседник. В ответ на его вопросы я рассказала, что мы эмигранты, что мой отец занимает профессорскую кафедру в Англии и что я живу за счет моего вложенного в английский банк состояния и на деньги, присылаемые мне мужем, с которым мы разъехались.

Я была готова услышать вопрос о Германе, но его не последовало. Перед тем как чиновник распрощался со мной, я сказала, что мне больно и обидно видеть, как в нейтральной демократической Швейцарии в чем-то подозревают лиц, преследуемых Гитлером, вместо того чтобы вплотную заняться нацистами, которых в стране хоть отбавляй. Я говорила искренне, и он, кажется, ответил мне столь же честно: «Я сделал бы это во сто раз охотнее».

Сказанное мною о деньгах в Англии соответствовало действительности. Я всегда держала на банковском счету сэкономленную сумму в размере трехмесячного содержания в качестве обеспечения для детей на тот случай, если со мной что-нибудь случится или мне придется внезапно уехать. Банковский счет в Англии был полезен во многих отношениях. Центр использовал его для посылки денег мне и моей группе. Вскоре после начала войны Англия блокировала операции по переводу фунтов стерлингов, и у нас возникли финансовые трудности.

Насколько я могла установить, за мной не следили, и после короткого перерыва я вновь стала выходить на связь. На этот раз выкапывать передатчик помогал мне Лен.

Тайник в лесу был сравнительно надежен, но наведываться туда можно было только в темноте, причем это требовало труда и времени. Поэтому мы решили подыскать в доме местечко на случай возникновения обстоятельств «средней степени серьезности». Для этой цели мы облюбовали сарай, где хранился уголь. Джим заказал у столяра ящик, соответствующий по размерам передатчику. Под предлогом отправки ценных домашних вещей в Америку он попросил столяра потрудиться на совесть и снабдить ящик водонепроницаемой обшивкой для предстоящего далекого путешествия (тогда все требовало объяснений). В результате мы стали обладателями шедевра, вышедшего из рук опытного мастера. Нам было просто жаль опускать его в дыру глубиной полтора метра, которую Джим и Лен выкопали под полом сарая, предварительно сняв доски. Потом доски уложили на место, а сверху набросали угля. В сарай мы могли войти в любой момент, не вызывая ни у кого подозрений; и действительно, в опасные моменты ящик, куда мы прятали передатчик, выручал нас. При нынешних средствах обнаружения в глубокой дыре под горой угля вряд ли удалось бы нам скрыть передатчик, но по тем временам тайник был вполне приличный.

Джим и Лен регулярно приходили ко мне, усердно тренировались на игрушке и делали большие успехи. Иногда они проводили наверху целый день. Англичане не только учились передавать и принимать радиограммы, но также занимались теорией и практиковались в сборке и разборке аппаратуры. Я старалась передать им все то, что сама узнала за месяцы учебы в школах в Советском Союзе. Придать этим визитам безобидный вид помогал тот известный всей округе факт, что мой муж оставил меня и я подумываю о новом браке.

Джим неизменно пребывал в хорошем настроении, но умеющий глубоко и тонко чувствовать Лен, любивший природу и интересовавшийся моими детьми, нравился мне больше этого бывшего себе на уме здоровяка. Впрочем, находчивость Джима, его организаторский талант и умение быстро сходиться с людьми сулили многое. Между делом он затеял флирт с жившей в Монтрё сестрой румынского министра иностранных дел. Она влюбилась в Джима и рассказывала ему все, что он хотел знать.

Мне бросилось в глаза, что отношение Лена к Джиму изменилось в худшую сторону за то время, что они прожили вместе в пансионе в Монтрё. Отвечая на вопрос о причинах, Лен сказал, что у Джима проявились черты, которых в Испании просто не могло бы быть. Он эгоист и очень уж стремится к жизни легкой и приятной. Тогда ни Лен, ни я даже отдаленнейшим образом не связывали это с политической нечестностью или двуличием. Да, по моему мнению, в то время он до этого еще и не докатился.