Чтение онлайн

Уже с весны я начала добиваться развода. Рольф, уезжая, оставил письмо, которое должно было облегчить дело. Однако только после множества визитов к адвокату и в разные учреждения наметился успех. Но когда возможность фиктивного брака стала более реальной, Джим заколебался. Он признался мне, что перед тем, как отправиться в Испанию, дал какой-то девушке в Англии обещание жениться на ней, так что Испания пришлась ему как нельзя более кстати. В случае женитьбы на мне это дельце могло бы всплыть снова. Не взять ли мне лучше Лена, который так застенчив, что сам никогда и не помыслит о женитьбе? Лен был на несколько лет моложе меня, а в остальном мне было безразлично, кто сделает меня английской гражданкой.

Однако слова Джима меня насторожили. Либо он поехал в Испанию не по политическим мотивам, а из-за обещания жениться (позднее я узнала, что та девушка была беременна), либо выдумал эту причину, чтобы увильнуть от фиктивного брака, имевшего значение для моей безопасности и желательного Центру.

Лен согласился на мнимый брак. Я заверила его, что, как только это ему понадобится, я тут же разведусь с ним, в этом он может не сомневаться. Мне было непонятно, почему он столь запальчиво парировал мое замечание, сказав, что и без моих пояснений прекрасно понимает смысл фиктивного брака.

Когда мы спустя тридцать пять лет, гуляя рука об руку по берегу Шпрее, пытались, имея в виду эти заметки, вспомнить те прошедшие времена, я спросила Лена:

— А когда, собственно, ты понял, что любишь меня?

— В романе написали бы, что это любовь с первого взгляда. Это случилось сразу же, в нашу первую нелегальную встречу в Веве перед магазином стандартных цен.

Я была крайне изумлена:

— До сегодняшнего дня понятия не имела, что это произошло еще тогда.

Он ответил:

— Да я и сам долго не позволял себе заметить это.

Мы вместе посмеялись над этой историей.

Только когда Джим и Лен жили в Монтрё и регулярно являлись ко мне для занятий, я узнала Лена лучше. В то время, как и сейчас, для меня не было большего счастья, чем вырваться на природу, и я увлекалась далекими прогулками. Джим был физически ленив и предпочитал оставаться на лужайке перед домом, но Лен охотно присоединялся ко мне. Тогда, ранней осенью 1939 года, он начал подробнее рассказывать о себе. Лен был сиротой. Отец, погибший на войне, никогда не видел сына. Матери он был не нужен. Семья железнодорожника за определенную плату взяла ребенка к себе. Мать навестила его несколько раз, а потом сказала шестилетнему мальчугану: «Я снова приеду на каникулах». Малыш считал дни. Когда наступили каникулы, он каждое утро стоял перед домом железнодорожника, глядя на проносившиеся мимо поезда. Он слушал, как они подкатывали к станции, вновь, уже в который раз, уверенный в том, что уж сегодня-то мама приедет непременно. Но она не приехала: ни в те каникулы, ни в следующие. Она вообще больше не показывалась и перестала платить за его содержание. Мальчишка чувствовал, что его подло предали.

Я рассказываю это не из любви к сентиментальным историям. Мне хочется объяснить, почему поведение матери, которую он никогда больше не видел, на всю жизнь омрачило отношение Лена к окружающему миру. Замкнутый и чрезмерно чувствительный, он по временам впадает в глубокую депрессию, когда ему кажется, что все люди предают и обманывают его.

В четырнадцатилетнем возрасте Лен начал работать: сначала в деревне, потом в каменоломне в качестве шофера грузовика и, наконец, автомеханика.

В каменоломне на английском острове Джерси в проливе Ла-Манш работал бывший матрос Мориарти, который в свое время плавал по всем морям и океанам на парусниках. Широкоплечий 70-летний ирландец двухметрового роста часто бывал в американском порту Сиэтле, который в истории рабочего движения Америки играл примерно ту же роль, что в Германии Гамбург. Там Мориарти вступил в революционную анархистскую организацию «ИРМ» [31] . Он рассказывал Лену, по возрасту годившемуся ему во внуки, о матросских бунтах на китобойных парусниках, о забастовках в портах, об убитом врагами революционере Джо Хилле, демонстрациях в Сиэтле и собраниях, на которых выступал Джек Лондон, чьи книги для Лена были одними из самых любимых. Классовое сознание старика, его революционный пыл, рассказы о мощи и романтике борьбы рабочего класса оказали на Лена решающее влияние.

В Ко я с осени и до весны ходила на лыжах. Еще в Польше я много практиковалась в этом виде спорта, а в Швейцарии часто бывала в горах с Вернером. Мы поднимались по узкоколейке почти до вершины Роше-де-Нэ — а это как-никак в общей сложности свыше двух тысяч метров, — чтобы оттуда вихрем снестись вниз по склонам. Я была уверена, что Лену это тоже страшно понравится. Он действительно пришел в восторг и настоял на том, чтобы предпринять со мной большую лыжную вылазку, но его смелость на этот раз не привела к добру. Лен ринулся вниз с крутого склона, налетел на ледяную глыбу, расшибся и сломал лыжи. Поблизости не было ни души. Нам пришлось в сильный мороз преодолевать трудный спуск — опасная затея, если делать это не на лыжах, а на своих двоих. В этом лыжном походе я поняла, как дорог мне Лен.

С высоты моего возраста, когда я теперь, в феврале 1974 года, пишу эти строки, мною овладели сомнения. Не слишком ли много сугубо личного в этом рассказе о жизни? Ну, кому, в самом деле, интересно, что я увлекалась лыжами и как складывались мои отношения с Леном?

Я отложила рукопись и, как почти каждый вечер, взялась за чтение, обратилась к книге «Рождество в Сорренто» Мариэтты Шагинян. Автор пишет о дружбе и конфликтах между Лениным и Горьким. Читала я с увлечением: ведь на меня, как и на многих других товарищей, Горький в годы моей юности оказал влияние, способное определить всю жизнь человека. Его рассказы пробудили во мне, тогда пятнадцатилетней девчонке, чувства, со временем приведшие меня в ряды коммунистов. Года два спустя ленинские труды, дав богатую пищу уму, сделали эти чувства более осознанными и прочными. Ленину обязана я тем, что оставалась коммунисткой на всех крутых поворотах моей жизни.

В своей книге Шагинян, которой тогда было уже за восемьдесят, вспоминает молодость.

«Лето в Швейцарии. Мы с еще молодой моей матерью поднялись из Montreux или Glion’а на самую вершину Rocher de Naye, шли целый день…

Спустя десять лет, в декабре 1916 года, Ленин писал Инессе Арманд в Кларан: «А на лыжах катаетесь? Непременно катайтесь! Научитесь, заведите лыжи и по горам — обязательно».

Я перестала читать и задумалась.

Каждый знает, что Ленин работал неслыханно много и интенсивно. Но как чудесно, что он тоже катался на лыжах и советует это делать молодой женщине: по горам на лыжах — обязательно.

А я-то чуть было не вычеркнула из рукописи фразы о том, как сама увлекалась лыжами!

В этом споре с самой собой мне помог не только Ленин, но и его жена. Шагинян описывает, как ей стало известно, что как-то «Надежда Константиновна Крупская просто не выдержала», потому что время, проведенное ею с Лениным в Шушенском, неизменно изображали так, будто они «только и делали, что Веббов переводили». Какой вздор, ведь они были молоды и любили друг друга!

Я словно вижу Мариэтту Шагинян в 1906 году, слежу взглядом за тем, как она в потоках солнечного света взбирается по «нашей дороге» к Роше-де-Нэ, узнаю из ее рассказа, как Ленин спустя десять лет жил в Швейцарии, работал и готовил свою страну к революции.

Я нечасто говорю о моем прошлом, но ей, словно старому другу и товарищу, охотно рассказала бы, как спустя двадцать три года я сидела перед моим передатчиком в швейцарском крестьянском доме под Роше-де-Нэ и держала по радио связь с родиной Ленина, над которой собирались грозовые тучи.

В конце 1939 года Центр запросил, не найду ли я возможности передать деньги Розе Тельман.

Мне было ясно, что ни она, ни Эрнст Тельман не имели никакого отношения к Красной Армии. Да и сам характер запроса свидетельствовал о том, что речь идет об акте помощи и солидарности, требовавшем использования имеющихся у нас возможностей.

Мне пришла в голову мысль послать с этим поручением Олло. У нее был в Германии брат, к которому она могла поехать в отпуск. Немцам разрешалось уезжать и приезжать. Олло, невысокой, седой и неприметной женщине, было под шестьдесят. Ни швейцарцы, ни нацисты не могли заинтересоваться ею. Она выразила готовность поехать и выполнить просьбу.

У нас в хозяйстве была одежная щетка. В деревянной ее части имелась закрытая сверху выемка, уже до этого часто служившая для тайной перевозки денег. Олло со щеткой благополучно добралась до Германии. Роза Тельман была глубоко тронута. Ведь ни один из товарищей, находившихся в Германии на нелегальной работе, не мог приблизиться к ней — и вдруг этот знак поддержки, из Советского Союза. Впрочем, по словам Розы, было бы трудно воспользоваться присланными деньгами, поскольку все ее деньги строго учитываются, а номера банкнот регистрируются. Но само проявление такой заботы со стороны товарищей из СССР морально помогло ей гораздо больше, чем эта порядочная сумма.