Чтение онлайн

На следующую встречу в декабре 1939 года Герман не явился. Не пришел он и на повторную встречу. Подождав две недели, я в нарушение нашей договоренности позвонила ему из какой-то женевской лавчонки. Чужой голос ответил, что он там не проживает.

Германа арестовали 11 декабря 1939 года. В то время я этого еще не знала, но не исключала такой возможности и поделилась своими предположениями с Центром. Разумеется, я также сообщила о встрече Германа с агентами службы безопасности.

Чем я могла помочь товарищу? Прежде всего я побывала у адвоката. У меня не было никакой связи со швейцарской партией или личного контакта с кем-либо из ее членов. Адвоката я знала еще по Шанхаю. Он приезжал туда в связи с арестом товарищей Ноленс-Ругов. Адрес его юридической конторы значился в телефонном справочнике. Я напомнила ему о нашей встрече в Китае. К счастью, он узнал меня, и я рассказала ему о Германе, не упоминая о нашей работе и о Советском Союзе. Он пообещал навести справки и по прошествии довольно длительного времени подтвердил мне факт ареста, а также порекомендовал другого юриста, который должен был попытаться помочь Герману.

Позднее, когда на следствии выяснилось, что Герман — немец, гестапо потребовало его выдачи. На процессе по делу о государственной измене нацисты приговорили его к смертной казни. Швейцарские власти, однако, тут не пошли нацистам навстречу, поскольку уже сами возбудили против Германа судебное дело.

Следовало предположить, что властям было известно о его визите ко мне на Кротовый холм в сентябре 1939 года. Я на время перестала выходить в эфир, но по-прежнему занималась с Леном и Джимом. Было бы бессмысленно внезапно рвать этот контакт. Лен считался моим «женихом», и было вполне естественно, что он и его друг часто бывали у меня. Сама я заходила к ним в пансион очень редко.

Никто не приставал к нам с расспросами насчет Германа, и, как узнала я позднее, его обо мне тоже не спрашивали. Быть может, мы были правы, надеясь, что подобные дела рассматриваются на кантональном уровне (в судебном плане наш кантон никак не был связан с кантоном Фрибур). Возможно, что гибель в результате несчастного случая того чиновника из органов безопасности, который тогда вызывал меня в кафе — Герман был убежден, что это именно тот чиновник, — не имела никакого отношения к упущению властей. Наверняка должны были остаться какие-то документы. Впрочем, чиновник мог действительно не записать мой адрес. В странах, где мне приходилось работать, служба безопасности наряду с основательностью столь часто проявляла нерасторопность и некомпетентность, что я в конце концов перестала ломать над этим голову.

На первых порах Герману пришлось трудно. Физическим истязаниям его не подвергали, но тем не менее помучили изрядно. Оставляли постоянно включенным слепящий электрический свет, доводили до полнейшего изнеможения допросами и грозили выдачей в Германию. Однако кончилось все тем, что его осудили только за нарушение паспортного режима и приговорили к не очень высокому штрафу. Он оставался интернированным до конца войны, но пользовался известной свободой, которая, например, летом 1941 года, когда меня уже не было в Швейцарии, дала ему возможность встретиться однажды с Леном, а позднее — с Джимом. Эти встречи устроил юрист, с которым я так и не познакомилась лично.

Перед встречей с Леном удалось заранее сообщить Герману, что по прибытии на женевский вокзал он должен высматривать там молодого человека с пластырем на щеке, как после пореза при бритье. Тот же товарищ встретится с ним позже вечером. Лен, в частности, поинтересовался от имени Центра, не может ли Герман что-либо сделать для интернированных в Швейцарии советских офицеров, вывезенных из Германии. Насколько мне известно, Герман потом очень помог в организации их возвращения на родину всякими сложными путями.

Кстати, интересно отметить, что Джим в своей книге утверждает, будто он часто снабжал Германа деньгами. Герман получил от Лена сто долларов. Джим при встрече о ним не дал ему ни гроша. По словам самого Германа, он с течением времени получил из других источников три тысячи долларов. Офицерам перед побегом нужны были одежда, деньги и продовольствие. В конце войны Центр возместил эту сумму.

Последнее, что было известно о немецком товарище, это его встреча с Леном летом 1941 года.

Война продолжалась еще четыре года. Я с тревогой думала о том, как-то Герман перенесет интернирование. Трудно объяснить теперешнему молодому поколению не только то, как мы были преданы своему делу, но и то, каких жертв оно требовало и с каким высоким чувством долга выполнялось. Что за жизнь была у Германа! Подпольная работа в Германии под угрозой обвинения в государственной измене, вооруженная борьба в Испании, год обучения на разведчика в Советском Союзе, снова подполье — на этот раз в Швейцарии. Герману, когда мы работали с ним вместе, был тридцать один год. Разве у него не было стремления полюбить, жениться, иметь детей? Он отказался от всего. Герман очень переживал, что его арестовали в Швейцарии еще до начала работы, но, даже будучи интернирован, он сумел многое сделать. И после этого Фут лжет в своей книжонке, что Герман якобы был бесполезен и оказался финансовой обузой.

Когда нам с Леном осенью 1958 года вручали в Берлине медаль «Борцы против фашизма», мы взяли с собой на торжество нашего пятнадцатилетнего сына Петера.

Вдруг позади меня кто-то тихо произнес: «Соня». Я обернулась и увидела Германа.

Мы долго смотрели друг на друга, а потом, плача, обнялись. Петер, который никогда не видел меня такой, смущенно отвернулся. Я сказала ему: «Этот товарищ был арестован в те годы, когда мы боролись с фашизмом. Его мучили, но он никого не выдал. Иначе я, быть может, не была бы здесь, а тебя и вообще не было бы на свете».

У Петера заблестели глаза. «Пригласи его к нам, ладно?» — попросил он меня.

Герман побывал у нас дома, и то, что он рассказал, доставило мне большую радость. Он женат, у него пятеро детей. Вскоре мы познакомились с милой женой Германа.

В конце 1939 года я официально получила развод. Первым делом я принялась за долгие и утомительные хлопоты, сопровождавшие все, связанное с браком между двумя людьми, чьи страны воюют друг с другом. Дело оказалось сложным. Мой немецкий паспорт был давно просрочен. Если английские власти не признают его, значит, у меня нет никаких документов. Могут ли англичане жениться на беспаспортных? Если власти признают старый паспорт действительным, то мое германское гражданство вызовет возражения. Отнесут меня англичане к категории эмигрантов и жертв Гитлера — я все равно останусь нежелательной личностью, ибо многие одинокие эмигрантки отдавали последние гроши, чтобы с помощью фиктивного брака попасть в Англию.

Олло знала о задуманном браке. Она надеялась, что после этого у меня будет меньше забот. С Джимом и Леном она прекрасно ладила и, когда они приходили к нам, всячески заботилась о них. Отношения же ее с Мишей становились все хуже, а Нину она по-прежнему баловала.

Из письма родителям:

29 ноября 1939 года

«…Стоит кому-нибудь сказать что-то хорошее о Мише, Олло тотчас возражает и заводит разговор о Нине. Вернер рассказал мне, что он как-то спросил Мишу:

— Как мама?

— У мамы все в порядке.

— А Олло? Она здорова?

— Слишком здорова».

Трудно понять, как в то нелегкое время старая самоотверженная женщина и мальчуган, которому было всего-навсего девять лет и который не был трудным или невоспитанным, доводили дело до таких конфликтов. Я вновь и вновь старалась их примирить и начала уже тревожиться за Мишу, поскольку такая напряженная атмосфера могла легко повредить ребенку.

В феврале 1940 года у меня наконец были собраны все документы, необходимые для заключения брака. Хотя это был всего лишь «брак на бумаге», нам все-таки хотелось выбрать хорошую дату. Мы остановились на 23 февраля, дне рождения Красной Армии.

Наши обручальные кольца были тоже почти что из бумаги. Мы купили их по одной марке за штуку в магазине стандартных цен в Веве. Читатели, склонные к романтике, вспомнят, возможно, что именно там произошла наша первая встреча. К вопросу о свидетелях я была не готова: нас выручили швейцар и служащий из бюро регистрации браков. Олло в тот день испекла в нашу честь пирог.

Когда я явилась в английское консульство в Женеве и, предъявив свидетельство о браке, подала заявление о выдаче мне английского паспорта, встретили меня недружелюбно. Тем не менее спустя десять недель, 2 мая 1940 года я, к зависти других немецких эмигрантов, держала в руках драгоценный документ.