Чтение онлайн

На случай потери связи у нас была особая договоренность. По дороге между Оксфордом и Банбери, в нескольких километрах от Грейт-Роллрайта, под полотно железной дороги уходил туннель. С другого его конца, под выступающими наружу корнями четвертого дерева слева по первой тропинке, отходящей от шоссе, полагалось положить записку. Для того чтобы взять ее из тайника, отводился определенный день месяца. Каждый месяц я отправлялась туда на велосипеде, но под корнями никогда ничего не лежало.

О времени прекращения работы приблизительно можно судить хотя бы по упоминанию в письмах о финансовых трудностях.

Маргарите, сентябрь 1946 года

«Я теперь мало что могу покупать… Хочешь взять мои талоны на одежду?.. [44] Когда Лен демобилизуется, его шинель можно будет перекрасить и отдать Мише, ему срочно нужно что-нибудь… С середины февраля я буду сдавать комнаты столовникам. Если ты знаешь кого-нибудь подходящего, порекомендуй меня как «превосходную хозяйку» с „овощами из собственного огорода“».

Лена наконец демобилизовали, и он, по совету Маргариты, поступил в Лондоне на работу в фирму, где был изобретен способ изготовления литой узорчатой пластмассы. Там же работал Тони Ру, и они познакомились.

В наших местах ни у меня, ни у Лена не было никаких шансов на работу, да и куда мне было девать трехлетнего Петера? От дома я тоже не могла отказаться: за такую дешевую плату мы нигде ничего бы не нашли. В Лондоне свободных квартир не было. Лен жил поочередно у какой-нибудь из моих сестер.

Зима 1946/47 года была в Англии самой суровой за последнее столетие. Снег валил неделями, пронзительно холодные ветры наметали огромные сугробы, угля не хватало, транспорт почти по всей стране был парализован. Число безработных перешагнуло за два с половиной миллиона человек.

В нашем доме, где были только открытые камины, мы с трудом отапливали лишь две из семи превратившихся в настоящие ледники комнат. Электричества в то время в деревне еще не было. Мне осточертели чадящие керосиновые лампы, готовка на угле и глажение с помощью допотопного чугунного утюга. Вода в цистерне замерзла, а вслед за этим полопались трубы.

Из письма родителям; зима 1946/47 года

«Похоже, завтра мне снова придется три часа откапывать нас из-под снега. Автобусы не ходят. Чувствуешь себя одинокой и заброшенной. У крестьян настроение мрачное. Год будет плохим в смысле продовольствия и не лучше в политическом отношении. Американская внешняя политика катастрофична. Разумеется, их курс ни для кого не секрет, но я не ожидала столь грубой и открытой акции. Они даже не пытаются скрыть, что хотят везде, где только можно, задушить левое движение других стран, что они создают военные базы против России и стремятся господствовать в возможно большем числе стратегических пунктов. Случай с Грецией и Турцией, а также то, как они об этом объявили, и выбор момента — большой шаг навстречу следующей войне. Я удручена и испугана. Пока прочла лишь ответ в «Ньюс кроникл», нечто несусветно слабоумное и легкомысленное. Примерно так: «Это приведет к появлению в Греции более демократического правительства, ибо Америка настоит на этом!!!»

P. S.

Теперь мы полностью отрезаны от мира. Самый большой сугроб в деревне прислонился к нашему дому и доходит до гребня крыши.

P. P. S.

Трижды ура потребительскому кооперативу! Четверо дюжих мужчин пешком пришли в деревню. У каждого в заплечном мешке по 80 фунтов хлеба. Отправляю это письмо с ними».

Февраль 1947 года

«Моя первая постоялица снова уехала. Мне казалось забавным тащить поднос, нагруженный всякими вкусностями, в комнату к молодой даме и подавать ей «завтрак в постель». Но что поделаешь — деньги».

Я решила по возможности перейти на самообеспечение. Наш сад был для этого достаточно велик.

Юргену; май 1947 года

«К моему величайшему изумлению, все посеянное мною в саду бурно пошло в рост, хотя и не в таких масштабах, как сорняки, которые я считала основательно выкорчеванными».

Действительно, вскоре мы имели довольно рентабельный огород. В отличие от работы по дому, которую я всю свою жизнь ненавидела, возня с огородом доставляла мне радость. Мою цветную капусту восхваляли даже знатоки. Я завела кур и уговорила несушек нестись. Приобрела пятинедельного поросенка. Дети так полюбили его, что пришлось пообещать ни за что не забивать скотинку.

О Лене и его делах я писала Юргену в 1947 году:

«Лена на работе ценят. Но изматывается он так, что после работы ему бы только добраться до постели. Так что мы оба пребываем в моральном болоте, еще более ужасном, оттого что его болото в Лондоне, а мое — на расстоянии 120 километров. Когда любишь, не так-то весело после трех лет армии видеться дважды в месяц. Маргарита, теперь моя постель — мой университет: каждый вечер я читаю в ней по одной из Юргеновых лекций. Его стиль доставляет мне истинное удовольствие».

В июне 1947 года родители во время папиного отпуска приехали ко мне. Незадолго до их отъезда, как-то ночью, около двух часов, я услышала доносившиеся из их комнаты стоны. У мамы был сердечный приступ. Лекарство не помогало. Единственный телефон, установленный на деревенской площади, не работал. Я, торопясь изо всех сил, бросилась на велосипеде к врачу в ближайший город. Он привез меня назад на своей машине. Но было слишком поздно: мама лежала при смерти. Даже если бы врач приехал раньше, он все равно уже не смог бы ничего сделать. Перед тем, как я оставила мать, страдавшую от невыносимых болей, и кинулась за врачом, она произнесла: «Ах, боже мой, мальчик». Она думала о Юргене, своем первенце, которого любила больше всех остальных детей.

Маму похоронили в нашей деревне на красивом старом кладбище. На могильном камне высечено ее имя, а за ним — имена оплакивающих ее кончину мужа и шестерых детей.

Родители счастливо прожили сорок пять лет. Отца пугала мысль об одиноком возвращении в опустевшую квартиру. Он остался у меня и работал над своей книгой о демографическом положении в колониях. Когда он выходил на прогулку, я всякий раз старалась сопровождать его. Он часто бывал на кладбище. Человек передовой, отец сам смущенно посмеивался над этой своей привычкой, но ходил туда вновь и вновь. Я как-то сказала ему, что как раз с кладбища открывается самый красивый вид на окружающую сельскую местность, и он был мне благодарен.

У фирмы, где работал Лен, заказов было мало, пластик тогда еще считали не более чем плохим заменителем кожи. Жить на два дома было слишком дорого, и я уговорила его приехать в Роллрайт. Летом 1947 года Лен поступил на алюминиевый завод в Банбери, в двадцати километрах от нас. Для ежедневных поездок он купил подержанный мотоцикл.

От Центра не было никаких известий вот уже более девяти месяцев. Еще раз подчеркиваю, что я не обижалась и не сердилась. Я всегда относилась к своей работе не как к средству заработать, а как к деятельности члена коммунистической партии. Наверняка были какие-то причины для такого поведения Центра. Впоследствии так оно и оказалось. Тем не менее чувствовала я себя подавленной. Столько лет отдала я этой работе, а теперь дни стали какими-то пустыми. Мне также было нелегко сообщить Джеймсу и Тому, что связи с Центром больше не существует. Том прошел курс обучения и мог бы приступить к работе радиста. Джеймс снабжал меня информацией, которой у меня накопилось порядочно, но которую я уже не могла передать дальше. Кстати, Джеймс мог бы уйти из авиации и вернуться к своей гражданской профессии, но по нашему желанию остался на военной службе еще на какое-то время. О нем и о Томе я слишком мало рассказала на этих страницах, но, когда я думаю о лучшей части английского рабочего класса, именно они встают перед моими глазами.

Джеймс умер от лейкемии. Он был еще молод; есть люди, с представлением о которых мысль о смерти просто не вяжется, и не только потому, что они были тебе близки и дороги. Джеймс был таким чистым, жизнерадостным, неунывающим человеком! С Томом — даже после того, как Центр прекратил работу с нами, — мы не хотели расставаться окончательно. Но и эту радость мы не могли позволить себе надолго, поскольку скоро выяснилось, что и без всякой работы мы можем поставить его под удар.

Мы с Леном не желали дольше оставаться политически пассивными, а потому решили вступить в английскую коммунистическую партию. Но особых контактов с партией у меня не получилось, так как я принадлежала к отдаленной первичной организации в Банбери. У Лена дела обстояли не намного лучше. На его предприятии было восемь членов партии, работавших в разные смены, так что вместе сходилось, самое большее, три человека, да и то лишь зимой.