Чтение онлайн

— Пять с половиной часов… Сканирование почти завершилось. Не хватает «личности» — того, что свяжет информацию вместе. И самого главного — сознания, «Я». Оно безвозвратно утеряно.

Зато, оно есть у меня. А сознание, самая глубокая основа «себя», то, что создаёт основу для личности — у всех одинаково.

Что ж. Значит это — единственный выход.

Отдам ей себя. Пусть Облако живёт во мне, в моей памяти. Пусть смешаются наши желания, стремления, мечты. Ведь, в конце-то концов, разве не этого жаждет каждый влюблённый? Именно этого! Но в мире физических тел слияние невозможно, позволено лишь обняться, да потереться щекой, в жалкой попытке разделить боль или радость.

У нас же, всё будет иначе. Слияние, навечно.

Но только… Достаточно ли мы друг другу подходим? Второго шанса не будет: вечное счастье или бесконечные муки! Личность может отторгнуться или рассыпаться на куски — как происходит во сне, когда встречаешь людей, разговариваешь, даже дерёшься… Но все они — это по-прежнему ты.

Говоря откровенно, Облако я её едва знал. С другой стороны, разве бывает иначе? Таков этот мир. Даже вместе, не узнаешь друг друга за целую жизнь.

Боясь, что решимость исчезнет, я обнуляю ошибку и нажимаю: «Продолжить». Перекладываю Облако на стол. Из кармана её шортиков падает фото.

Мужчина-азиат в лётной форме, на фоне штурмовика с намалёванным ягуаром на фюзеляже. Я его никогда не встречал, хотя черты кажутся очень знакомыми. Угол фотокарточки залит кровью. Но ещё можно разобрать надпись: «Эйприл! Помни: время убивает лишь тех, кто в него верит».

Надо же! Даже имя у неё — не азиатское, наше… Эта девчонка и правда могла бы связать культуры, предотвратить войну.

Могла бы…

Прячу снимок в нагрудный карман и опускаюсь на ложемент, ещё тёплый от тела и скользкий от крови любимой.

Секунды, незаметными нитями вплетённые в ткань пространства, исчезли, и восприятие застыло. Прошлое и будущее слились в бесконечном сейчас.

Яркие весенние небеса и тянущаяся к ним трава стали моими спутниками в путешествии сквозь безвременье.

Куб умер, оказавшись вовсе не злобным. Я часто сидел на нём, глядя на пух серебряных облаков, не исчезавший здесь даже днём, будто на небе разлёгся огромный котёнок, на россыпь мохнатых звёзд в его шерсти и шесть девочек-лун.

Вечерами, гулявший в развалинах ветер, доносил до ушей шорохи, еле слышимые голоса и отзвуки детского смеха.

Несчётное количество раз я отправлялся на поиски говорящих. Но увы, находил лишь бетон с обнажившейся арматурой — торчащей, как кости обглоданного хищником трупа, да россыпи пожелтевшего пластика. Однажды, я увидел на глыбе бетона забытую флейту. Да пару раз, успев примчатся на смех, ощутил тающий в воздухе травянистый запах духов, будто отголосок звенящей повсюду весны.

Изредка я замечал грациозные силуэты рогатых существ. Но, даже их мне не удавалось настичь. Лишь причудливый танец теней и бесплотное эхо цоканья изумрудных копыт…

Я догадался, что преследую себя самого…

Вечноцветущая степь ощетинилась зелёной древесной порослью, Станция стала дремучей чащобой. Под сенью огромных дубов валялись остатки чёрного паруса, сосны росли сквозь пирамидки антенн, рухнувшие арки и башни накачки покрылись мхом, возникшим от бесконечных дождей и туманов.

Любуясь радугами, то и дело вспыхивавшими над лесом, я не мог не задаться вопросом: что это за место? Где я — на Земле, на Ириде или на Диэлли?

Быть может, это другое место, лежащее куда ближе к началу времён? Безмерно далёкое от меня сегодняшнего, оттого я и не могу ничего ухватить в этом призрачном сне?

Маяк — именно он связывает истории, соединяет миры.

Филигрань тоненьких веток, узор подсвеченной солнцем изумрудной листвы, восхитительно-бархатные, пока ещё нераскрывшиеся бутоны.

Погибшая Станция походила на зацветающий сад.

Как бы хотелось навеки остаться здесь, на поросшем мхом белом пластике.

Но на смену нежной весне приходит жаркое лето, и жестокосердное солнце вырывает меня в реальность…

Стилус проявил последнюю фразу:

«Если проживать каждый новый день с душой, никогда не охватит тоска по ушедшему детству. И хоть это зависит не от тебя, нужно просто стараться. Время убивает лишь тех, кто в него верит».

Кир поставил точку и бережно положил тонкий пластиковый прямоугольник на стопку таких же страниц. Морщинистые руки перевернули теперь уже готовую книгу. Погладили рельефное заглавие: «Сорок апрельских дней». И эпиграф — ответ на хайку-загадку, что придумала Эйприл:

Два мира

Слились в один

Заполнивший пустоту

Каждый день работы над книгой, завершив очередную главу, Кир ощущал, что его самого остаётся всё меньше. Разве бывает иначе?

Понять, что есть нечто большее, можно только увидев, насколько ты мал.

И всё-таки, он оставался всё тем же подростком, изумлённо глядящим на зеркало, на лицо незнакомого старика, покрытое сетью морщин. Разве был он когда-нибудь взрослым? Будто не было всех этих лет…

В тёплом весеннем воздухе разлилось благоухание цветущей степи. К берегу медленно катились лазурные волны. Внизу, под обрывом, шумел прибой.

С трудом передвигая непослушные ноги, иссохший старик брёл по белым бетонным дорожкам. Мимо покосившихся громоотводов и мимо разбитых антенн. Мимо стены, мимо зелёного рогатого зверя и надписи: «ДА».

Он шёл к обрыву.

Вешним ручьём лился смех. Девчонка тринадцати лет, изнемогая от стариковского темпа, носилась вокруг. Выкрикивая смешные стишки, прыгала через ямы, взбиралась на каркасы антенн и корчила рожи.

За ними следовал белый котёнок. Правда, о цвете шерсти можно было догадаться только по гриве вокруг головы, да по кисточке на хвосте — котёнок был острижен до кожи.

Наконец, они подошли к арке, изогнувшей молочно-белую спину возле обрыва. Старик присел на торчащий из земли белый куб, а девчонка полезла наверх по опоре.

— Эйприл, не упади!

Весенние каникулы едва начались, и Кир предвкушал предстоящие две недели с внучкой. Он ещё помнил те времена, когда дети месяцами летали на спецкораблях.