Чтение онлайн

Люди загудели и затопали, кто-то в толпе выкрикивал имя, а в ушах зашумело. Ульяна толком не успела опомниться и осознать происходящее перед глазами, как пронзительно и рвано вступила гитара, за Аниной спиной вдруг вспыхнул экран, и вокалистка севшим голосом объявила:

— СЛОТ. «Круги на воде».

Раненое сердце разлетелось вдребезги в секунду, когда глаза осознали первые кадры, а до мозга дошел смысл первых строчек финальной песни. Там, на экране, любительская съёмка. Там, за Аниной ссутулившейся спиной, лето, музыка, люди, сцена. И Егор, живой и здоровый, с гитарой наперевес. На своём месте. Ему, наверное, лет двадцать восемь или двадцать девять, по крайней мере, глядя на него сквозь стремительно набегающую воду, Ульяне кажется, что вот только-только было, год или два назад. Егор. Это белая майка, красно-синяя клетчатая рубашка нараспашку, потёртые светлые джинсы, вихры во все стороны. Это причудливая и потому дьявольская игра длинных пальцев на струнах своей гитары и чужих душ. Манящие черты, густые хмурые брови, опущенные ресницы, сжатые челюсти, глубокие тени изгибов скул. И горечь, которую он пытается укрыть от зрителя за тонкой, фактически неуловимой полуулыбкой. У него получается. Вот что для мира такое – Егор. А за фасадом бездна. Вот что он такое.

В её ушах – текст и смысл, что, отражая собственные мысли, рубит грудную клетку лезвием топора. И треск расходящихся рёбер разносится окрест. В её ушах – Анин тягучий, проникновенный и надорвавшийся на припеве голос. Взгляд мечется от экрана к вокалистке, согнувшейся пополам с микрофоном в руке. И назад. От неё к нему, от него к ней, по кругу, по кругу, по кругу. В ушах ударные и электрогитара, что вместе с вокалом проникают прямо в кровоточащую сердцевину нутра, завихряя бурю и хаос. Каждое слетевшее с Аниных губ слово входит кинжалом, и остановить прорвавшиеся наружу потоки воды уже невозможно. Невозможно слушать. Невозможно не слушать. Невозможно смотреть и не смотреть тоже.

И когда инструменты вдруг смолкают, и остается лишь гитара и экран, там, высоко над парком, кажется, что будто прямо над ней, летит его голос. Он говорит, что как ни пытался повлиять на предначертанный ход событий, ничего не получается: брошенные им в воду камни попадают точно в центр круга. Который год.

Крупный план, ветер играет с волосами, и густые ресницы надежно прячут взгляд, но сердце знает, что там, за занавесом. Голос парит и растворяется. Размываются, превращаясь в выцветающие пятна и кляксы, кадры. Есть вещи, изменить которые мы не в силах. Уходят наверх и глядят оттуда на близких люди. Проходит любовь. Иногда ты, отказываясь принять ситуацию такой, какой она сложилась, зацикливаешься на попытках всё исправить – начинаешь кидать камни в воду и так, и эдак, под разными углами, один за одним пробуя все доступные способы. Но если в действительности исход зависит не от тебя, попадут они ровнёхонько в центр круга – ты не сможешь нарушишь рисунок волн. Не на всё в этой жизни мы способны повлиять. На бурной реке нашей жизни нас ждут пороги, и может так случиться, что на них мы окажемся абсолютно беспомощными и наша лодка разломится пополам. Мы бессильны против смерти, мы не заставим вновь вспыхнуть чувство, бесповоротно угасшее в душе другого. Мы не в состоянии вылепить себя заново: переплавить закаленную жизнью форму в совершенно новую и начать поступать иначе, чем диктует нам сам наш дух. Мы не желаем идти войной против самих себя. Что-то остается нам неподвластным. Младенец не способен переубедить принявшую решение оставить его мать – он еще не научился объяснять, как любит. Нас неизбежно ждут потери. Если суждено, случится. Вот и выходит, что иногда всё, что нам остается – закрыть глаза, глубже вздохнуть и принять волю Неба. Ждать нового рассвета, ждать, когда на замёрзшую душу упадут первые лучи солнца и начнётся капель. И пытаться ни о чем не жалеть. Ведь как бы то ни было, Вселенная всё видит, в ней ничто не исчезнет навсегда – вернётся к людям кругами от однажды брошенных в воду жизни камней.

Слишком много смыслов чувствовала душа. На втором холсте в параллель проступал другой. Оказываясь на берегу этого мира, ты начинаешь бросать в реку камушки, и от первого же по девственной глади пойдут круги. Череда твоих камней-поступков запустит волны-последствия, и волнам этим уже никогда не исчезнуть. Плавно расходясь от эпицентра бесконечным узором, они снова и снова коснутся тебя и стоящих на том берегу рядом с тобой. Независимо от того, хочешь ты того или нет. Бесследно не проходит ничего: всё совершенное и случившееся имеет значение, всё имеет следствие и эффект, которые рано или поздно, но тебя настигнут, задевая и твоих близких. Вселенная помнит всё и всё вернет.

Смыслы неуловимо проникали один в другой, но мозг не справлялся: не мог соединить их общую картину, не успевал осознавать весь масштаб. Глаза застила плотная дымная пелена, и теперь Ульяна не видела перед собой ничего. Не видела Егора, он размылся. Память не щадила: перед внутренним взором стояли детство и минувшее лето. В ушах отзывались голоса – его и баб Нюры, а голова вновь и вновь обращалась к сотворенному матерью. Вокруг круги и следы, великое множество кругов и следов, они явственно виднелись тут и там, буквально повсюду. От сердца и души осталась зияющая дыра – их перемололо.

Онемевшие пальцы вывели звук на всю громкость.

«Услышь, пожалуйста…»

Тьма…

…ждый день …трович …вон она …на лавочке. …видите?

6 ноября

Очередной сложный трудовой день обещал вот-вот остаться позади. А маячившие впереди перспективы выглядели весьма соблазнительно: дома его ждали любимая уютная жена, её фирменный сырный пирог, родной мягкий широкий диван и матч «Зенит – Спартак». Если «мясо» опять продует «бомжам», Иван Петрович – клянется! – обратится в новую религию и изменит любимому клубу с «конями». При мыслях о пироге и футболе извилины в уставшем мозгу удовлетворённо заворочались. Это преждевременно. До положения «лёжа» еще дожить надо – до сих пор не закончен обход.

Сквозь большие стеклянные окна, врезанные в двери палат, отлично видно, что работа в отделении не прекращается ни на секунду. Вот и Сергей Павлович, несмотря на то, что смена его уже сорок три минуты как закончена, не торопится домой. Ну, прямо курица-наседка над своими цыплятками. Квохчет. Хлопочет. Это похвально.

— Привет, Серёжа, — открывая дверь в реанимацию и удовлетворённо отмечая, что из пяти коек пустуют четыре, поздоровался заведующий отделением. — Ну, что тут у нас сегодня? Докладывай.

Сергей вскинул голову и развернулся на голос. Выжатый лимон и есть. Еще бы… Молодой пока, горит делом, все силы свои здесь оставляет. Пока переживает за каждого попавшего в его руки. Семьи нет, и он решил посвятить себя работе. Однако же ещё несколько лет, и пламя в серых глазах сменится спокойным огнем, а затем – оставшимися от него искорками. А потом он научится относиться ко всему философски. Это жизнь.

— Здравствуйте, Иван Петрович. Контроль глубины седации{?}[наркоза]. Аппарат на вспомогательном режиме. Всё по плану, — вернувшись к делу, пробормотал под нос врач.

По плану. Это хорошо. Наверное.

Иван Петрович скосил глаза на пациента, в который уже раз прогоняя в памяти анамнез. Если верить обнаруженным при молодом человеке водительским правам, перед ними Егор Артёмович Чернов, тридцать лет. Поступил вечером 30 октября из хирургии. Множественные травмы: два сломанных ребра, задеты лёгкое и селезёнка. Внутреннее кровотечение, черепно-мозговая второй степени. Переломы бедренной кости и щиколотки. Перелом тазобедренного, по факту трещина. Лоскутная рана голени. Остальное по мелочи. Полостная операция, блокирующие титановые штифты. В сознание не возвращался. Введён в состояние медикаментозного сна, семь полных суток подключен к аппарату ИВЛ. Непростой случай, как и все случаи здесь. Не безнадёжный, бойцом оказался, травматический шок преодолел, клиническая картина внушает осторожный оптимизм, но всю неделю не расслабиться с ним. А с этого утра ещё и Сергей Павлович головной боли добавляет.

— Есть у меня всё-таки сомнения на его счёт, — потерев висок, негромко произнес заведующий. — Ты торопишься.

— Иван Петрович, — вновь вскинул голову Серёжа, — я считаю, мы обязаны попробовать. Перестраховка не оправдана, более того – этого конкретного пациента приведёт к трагичному исходу. Тесты и показатели позволяют, зачем затягивать? Корреляция между продолжительностью ИВЛ и сложностью процесса отлучения{?}[прекращения респираторной поддержки] прямая, вы же лучше меня всё знаете. Кроме того, я опасаюсь осложнений, о чём уже вам говорил.

«Да помню я, помню. Говорил»

Вот упрямец. Это неплохо. Уверенность в себе и своих действиях необходима любому врачу, особенно в отделении реанимации, где за собственные огрехи приходится расплачиваться чужими жизнями. Но есть разница между уверенностью и её крайней степенью – самоуверенностью, в чём Сергей был замечен, и не раз. А самоуверенность доводит до беды. Да, не доверять его мнению оснований у Ивана Петровича словно бы нет – за последние несколько лет здесь Серёжа проявил себя блестяще. Но и ошибки допускал. И сам потом переживал, причем страшным образом. Себя корил. И пока не удалось донести до него, что врачи ведь самые обычные люди, а не боги всесильные. Не всё им подвластно.