Чтение онлайн

— Приветствую вас, извечные и перворожденные, и да озарит ваш путь Великая Матерь, и согреет она ваши сердца! — голос ее был громким и выразительным, будто старейшина только и делала всю жизнь, что выступала перед капризной публикой. Слова ее разносились надо всем высоким местом, дрожали среди вывернутых скал и устремлялись к усеянному звездами небу. — Мы собрались сегодня с вами, чтобы стать свидетелями ритуала Преображения. Человеческая женщина, названная Великой Матерью Менив-Тан и дарованная нам, как залог и утешение, завоевала наше доверие и тронула сердца. Совет решил даровать ей частицу нашей мудрости, назвать Менив-Тан сестрой и дочерью. Скажите же сейчас, имеет ли кто слово против нашего решения, знает ли, почему ритуал не может состояться?

Таня стояла у черного камня, напоминавшего алтарный, и с силой прижимала руки к груди. Последние слова Итари вдруг напомнили ей о человеческой свадебной церемонии: “Если кто-то против этого брака, пусть скажет сейчас или молчит вечно”. Осматривая драконов одного за другим, вглядываясь в их торжественные морды, освещенные трепещущим пламенем костра, Таня подумала, что и правда заключает вечные узы с драконами и что пути обратно не будет. Она малодушно понадеялась, что Отори выскажет мнение против, но она тоже молчала, только смотрела на человечка сквозь пляску огня сверху вниз почти с гордостью, а рядом с ней Денри скалил пасть с самым довольным видом.

— Да будет так! — объявила Итари, заставив Таню вздрогнуть. — Преображение совершается с благословения Великой Матери и под ее неусыпным взглядом, так вознесем же ей молитву, извечные!

И тогда она запела. Слова, что срывались с клыкастой пасти, были старыми, как мир, простыми и тягучими, и Таня не могла понять ни одного из них. Итари катала звуки по языку, словно карамельные шарики, наполняла их чувством и глубиной, и утробным рычанием, и запахом дыма. А затем к ней присоединился Контор, что стоял по правую лапу от нее. Он закрыл покрытые наростами веки, поднял украшенную серебристой бородой морду к звездному небу и вплел в молитву старейшины свою песнь, глухую, грубоватую, но таинственную и прекрасную. А за ним вступил еще один дракон, и еще, и еще. Дошла очередь и до Отори, и до Денри, который тоже закрыл глаза и отдался древней магической песне. Странное разноголосье постепенно срезонировало, мелодии совпали, как детали сложной мозаики, и над высоким местом полилась древняя песнь от драконов к Великой Матери. Таня почувствовала сначала неуловимый, а затем все более четкий ритм и не заметила, как сама принялась качаться из стороны в сторону. Пахло дымом костра, и камнем, и железом. Вокруг был огонь и тьма, тьма и огонь, а посреди них — драконы. И она, Менив-Тан, названная драконья дочь. В голове стало просторно и радостно, и немного пьяно. Сердце застучало быстрее, будто Таня неслась во всю силу в какое-то важное место, например, домой. А драконы пели, пели, пели, пока вдруг Итари не распахнула огромные горящие серебром глаза и не прогремела потусторонним голосом:

— Пей же!

Таня протянула руки к чаше, сжала обеими ладонями и поднесла к губам. Драконы продолжили песнь, и она стучала в ушах, и в ритм незнакомым словам Таня принялась глотать освященное кровью вино. Чаша была большой, и казалось, что она бездонна, и вино, терпкое, теплое, в ней никогда не закочится. Закружилась голова, ноги стали будто из ваты, и в них вонзились сотни иголочек. Вино потекло по губам и подбородку, закапало на одежды, впиталось в черную ткань. И тут Итари воскликнула:

— Ашрах!

Или что-то подобное, слово едва коснулось Таниного сознания и унеслось в черное небо. Она тяжело опустила чашу на камень, некоторое время стояла, закрыв глаза, собираясь с силами, пытаясь унять головокружение и внутреннюю дрожь, а затем вскрикнула, почувствовав, как обожгло левую руку. Ощущение было такое, будто она сунула ее прямо в костер, и боль толчками пробивалась к замутненному сознанию. Скривившись, Таня принялась задирать рукава, стремясь увидеть, что происходит, уменьшить боль.

“Что это?”

На белоснежной коже расцветали красные ожоги. Они лепестками разрастались прямо на глазах, и Таня зашипела от боли и удивления. Посмотрела наконец полными слез глазами на драконов, которые наконец молчали и будто стали ближе, тянулись к костру и к ней, жаждали увидеть все своими безжалостными глазами.

“Что происходит? Что вы со мной сделали?!”

Крик застрял в горле. Мир вдруг завертелся, вспыхнул красно-оранжевым, черным и синим. Ноги перестали держать ее, и Таня рухнула на землю. Последнее, что она видела — созвездие Дракона, что игриво подмигивало ей с высоты.

Вокруг была темнота. Пустая, холодная, она простиралась далеко, насколько хватало глаз, и еще дальше. А может быть, у Тани просто не было больше глаз? Или ее самой не было, только чернота и тишина. Она сама стала пустотой, растворилась во всемирном небытии, не справившись с очередным испытанием.

Нет, в груди по-прежнему ощущалось сердце, или душа, или что там вместо них. Этой душе было страшно и холодно, а еще она по-прежнему хранила старые боли и старую любовь. К отцу. К Москве. Росси и Жослену. К Мангону. Воспоминание о дэсторе-кусок-льда вызвало такой вихрь эмоций, что Таня тут же убедилась: она не мертва. Мертвые не должны ощущать эти обострившиеся до предела чувства, будто кто-то циничный выкрутил рычажки на микшере ее сердца на максимум. Она может быть слепа, но все еще жива.

А потом вдалеке загорелась звезда. Одна-единственная, маленькая, похожая на жемчужину. Она некоторое время висела в недостижимой глубине холодного пространства, а потом мигнула, и тут же рядом появилась вторая. А потом третья, четвертая, пятая, и вот уже все вокруг заполонили звезды и созвездия, самые далекие из них собирались в галактики, а те закручивались в спирали, и между ними проявлялись сиреневые облака и туманности. В их свете Таня увидела острова — куски земли, вырванные со своих мест и повисшие в межзвездном пространстве. Таня сама стояла на одном из таких островов, и он был скалистым и пустынным, зато на остальных высились башни, стояли, покосившись, остовы зданий и полуразрушенные стрельчатые арки, обвитые мертвыми растениями. Таня могла видеть так далеко, как хотела, ей удалось рассмотреть статую плачущей женщины на одном из островов, развалины изящного храма на другом и чей-то покинутый дом. Она так увлеклась разглядыванием межзвездных островов, что едва не пропустила момент, когда в космической пустоте загорелись два огромных раскосых глаза, горящих оранжевым огнем. Глаза дракона. И они смотрели прямо на Таню.

Страх сжал сердце, скрутил желудок. Ей стало не до островов и развалин, она смотрела на вертикальные зрачки, напоминавшие разрывы в пространстве, а вокруг них тем временем проявлялись чешуйки, и выпускавший дым нос, и зубастая пасть. Голову гигантского дракона украшали три ряда завитых рогов и шипы, которые начинались на затылке и шли дальше, по хребту, спине, хвосту. Из темноты появился живот и лапы с огромными загнутыми когтями, а хвост оказался таким длинным, что терялся в темноте. Через несколько секунд перед Таней полностью материализовалась Великая Матерь.

Таня видела первородную драконицу в первый и последний раз пять лет назад, когда та забрала ее как плату за человечность Адриана Мангона, своего возлюбленного сына, и подарила Обители. Матерь оставалась страшным воспоминанием, к которому не хотелось возвращаться, обещанием, что в мире есть вещи, которые человеку не дано понять, вооружись он хоть всеми знаниями науки обоих миров, и это пугало куда больше горящих глаз и огромных размеров.

Великая Матерь растянула губы, приоткрыла пасть, демонстрируя зубы. Наверное, она улыбалась.

— Здравствуй, Менив-Тан. Моя названая дочь.

Голос Матери звучал как будто отовсюду сразу, снаружи и одновременно в голове. Подчиняясь внезапному порыву, Таня упала на одно колено и склонила голову.

— Приветствую тебя, о Великая Матерь.

— Встань, дитя мое, — пророкотала Матерь, и в тоне ее чувствовалось удовлетворение. Но фигурка девушки перед ней не двинулась, будто полагала, что милость богов принимать сразу не полагается. — Вставай-вставай, чего колени пачкать прахом прошлого?