Чтение онлайн

Никто никогда не говорил об этом прямо, но многое из того, что я узнал в церкви, сводилось к одному: если это было приятно, то, вероятно, это грех. Чувство вины, как образ жизни, было неизбежным до нее.

С Элизой всегда было безопасно быть неправильным или иметь странные маленькие недостатки. Я улыбаюсь, вспоминая ленивую субботу, когда она отдала мне свой телефон, а я передал ей свой ноутбук. Я позвонил ее дантисту, чтобы записаться на прием, потому что телефонные звонки все еще нервировали ее, а она просмотрела черновик моего электронного письма клиенту, чтобы сформулировать его немного более профессионально.

А потом мы вместе встали, чтобы приготовить ужин. Она терпеть не могла прикасаться к сырой курице, поэтому я всегда готовил эту часть, аккуратно отрезая жирные кусочки с краев. В той маленькой квартирке у нас была газовая плита, которую я абсолютно ненавидел. Возможно, я был избалован тем, что рос с гладкой стеклянной электрической плитой в доме мамы, которая казалась не такой опасной, как искры, газ и открытое пламя. Я подавал Элизе ингредиенты, как она просила, и чесал ей спину, пока она перемешивала их в сковороде, по крайней мере, до тех пор, пока она не начинала складывать грязную посуду, чтобы я помыл ее.

Я скучаю по дому, который у нас с ней был раньше, по вечерам, когда мои руки сморщивались из-за бесконечного мытья посуды и горячей воды, пока мы планировали нашу неделю. Возможно, пара вообще не была чем-то величественным, романтичным или даже мистическим.

Никаких таинств, никаких обрядов или ритуалов. Просто кто-то, кто заставлял обыденность жизни казаться чудесной.

Конечно, мне потребовалась пара минут, прежде чем я понял, что начал представлять себе пару в Элизе. Мне нужно прекратить это делать. Я вздыхаю, когда сворачиваю на другую улицу.

Несколько оставшихся летних светлячков летают над травой, особенно в местах, где она более высокая и дикая, на краю леса. Бесцельная пробежка только начинает поднимать мне настроение. Извилистая тропа по холмам круче и сложнее, чем я привык в пригороде Бостона, и я на полпути к городу, когда меня останавливает звук.

Ошибки быть не может. Из соседнего дома доносится слишком знакомое сопение.

Я останавливаюсь и вздыхаю, когда вижу ее с улицы. Элиза.

Я не знаю, какие инстинкты привели меня сюда, поскольку я действительно не обращал внимания, куда направлялся, но перед домом я все еще чувствую слабый запах освежителя воздуха из машины Лоры. Могу предположить, что моя кузина подвезла Элизу после катастрофы этого вечера.

Более того, я чувствую ее запах. У меня такое чувство, что я мог бы найти его и следовать за ним через всю страну.

Я провожу рукой по лицу. Не ходи туда. Не делай все хуже, чем оно уже есть. Особенно после инцидента в баре. Особенно не сейчас, когда восходит луна.

Но это Элиза. Я не могу игнорировать ее, когда она плачет.

Дверь широко распахнута навстречу прохладному осеннему воздуху, и я открываю сетчатую дверь, чтобы, стоя на пороге, быстро постучать.

Элиза поднимает взгляд со своего места на маленьком диванчике, сразу за входной дверью. Это место обладает тем же очарованием, что и ее старая квартира. Я узнаю многие ее вещи из тех времен, когда мы жили вместе: растения, одеяла и бесконечные дурацкие прихватки, разложенные повсюду.

Она бросает на меня быстрый взгляд, прежде чем ее лицо еще больше морщится, и она прячет его в ладонях.

Я вхожу в комнату босиком, достаточно громко, чтобы она могла меня услышать, выдвигаю стул и сажусь лицом к ней.

— Эй. Эй, тсс. Скажи мне, что это такое, — бормочу я так тихо, как только могу. Звук ее плача сводит с ума, как будто мне нужно выбежать и вцепиться в что-то, чтобы все исправить ради нее. Я не могу сказать, насколько это мои чувства, а насколько — влияние луны.

Я придвигаюсь ближе и обнимаю ее за талию, где бы она ни была в этом большом свитере, и кладу подбородок ей на плечо. Она не отстраняется, а наоборот, прижимается ко мне.

— Я ненавижу это место, — бормочет она.

Я киваю. Это справедливо. Я вроде как тоже.

Она не спрашивает, что я здесь делаю, или как нашел ее адрес.

Ее телефон все еще лежит на столе открытым на последних звонках, и там по меньшей мере десять звонков ее матери. Не похоже, что хоть на один из них кто-то ответил. Мое сердце сдавливает, а я сжимаю в кулаке ее свитер, хотя должен заставить себя отпустить его.

Я начинаю рисовать фигуры на ее спине поверх свитера. Ей всегда это нравилось.

— Прости за сегодняшний вечер. Я не знаю, что они тебе сказали, но…

Она качает головой.

— Не мне.

Я жду, когда она объяснит, пока вытирает глаза запястьями, несмотря на то, что слезы текут все сильнее. В конце концов ее дыхание переходит от рыданий к судорожным всхлипам. Она прижимается ко мне чуть сильнее.

— Думаю, это должно быть очевидно. Я жила здесь уже несколько лет, пока ты не появился. И когда ты выбрал меня, ты выбрал…

Ее губы дрожат. Она не может заставить себя сказать это.

— Неправильно? — я тихо заканчиваю за нее, и она кивает.

— И они никогда не позволят тебе забыть об этом, — рыдает она, вся красная и с мокрыми от слез щеками. Это странно привлекательно.

Все, что я могу сделать, это согласиться.

— По крайней мере, пока.

— Неужели никто не общался…? — начинает спрашивать она.

Я не знаю, смогу ли смириться с мыслью о том, что она беспокоится обо мне. Боже, я не могу допустить, чтобы она плакала из-за того, что чувствует себя одинокой и думает о том, что я одинок.

Я опускаю взгляд в пол и слегка киваю.

— Эйден звонил пару раз. Логан — один раз. Мне было не так одиноко.

— Три раза за восемь лет?

— Ну, если ты так ставишь вопрос, — говорю я и пытаюсь улыбнуться, но ее лицо начинает еще больше морщиться. Она вытирает лицо рукавами, но бесполезно.

— Мне жаль, что тебе пришлось выбирать между нами. Прости, что позволила тебе выбрать меня, — плачет она, шмыгая носом мне в плечо, ее слезы и все остальное просачиваются сквозь футболку.

Это разрывает мне сердце, и я делаю все возможное, чтобы скрыть это. Слишком много всего о ней, что я похоронил, и эта неделя была посвящена тому, чтобы все это раскопать.

У меня нет ответа. Я вообще не должен был что-либо выбирать. И вся эта ситуация — просто еще одно доказательство того, что у нас могло быть все, если бы только ей было позволено знать семейные секреты. Или даже просто знать то, что она знает сейчас. Настойчивое требование моей матери оставить в семье только оборотней всегда казалось мне преувеличенным, но сейчас больше, чем когда-либо.