Чтение онлайн

— А как вам нью-йоркские шоу? Много их видели?

— Три-четыре, сплошная банальщина, и некрасивые! Никогда не получаешь, чего хочешь. Никогда, — прозвучало как обвинительный приговор.

— Они дают публике то, что она желает получить.

— На днях я разговорился с одним журналистом, и он сказал то же самое, а я посоветовал ему почитать «Энквайарер», которую печатают в Цинциннати. В ней никогда не бывает скандальных новостей, и все же это одна из самых читаемых газет в стране.

— Это не та публика. Ей приходится брать, что дают.

— Ну, конечно. Я и сам бываю в подобных местах только из любопытства.

— Я тоже не завсегдатай — хожу не чаще трех-четырех раз в месяц.

Алабама, пошатываясь, встала на ноги.

— Не могу больше! — заявила она. В баре пахло оливковым маслом и окурками. — Скажи официанту, что я буду есть снаружи.

Цепляясь за поручни, Алабама выбралась на площадку солярия. На палубе стоял оглушительный свист. Алабама слышала шум переворачиваемых ветром кресел. Волны поднимались, как надгробные мраморные стелы, закрывая все вокруг, а потом опадали и исчезали с глаз. Корабль плыл как будто по небу.

— В Америке всё такое же, как их штормы, — протянул англичанин, — не скажешь ведь, что мы в Европе!

— Англичане никогда не пугаются, — заметила Алабама.

— Не беспокойся о Бонни, Алабама, — сказал Дэвид. — Она ребенок и пока не очень понимает, насколько все опасно.

— Тем ужасней будет, если с ней что-то случится.

— Но если бы мне пришлось выбирать, кого из вас спасать, я выбрал бы уже апробированный вариант.

— А я нет. Я бы первой спасла ее. Возможно, она станет потрясающим человеком.

— Возможно. Но хотя среди нас таких нет, мы все же не совсем пропащие.

— Дэвид, я серьезно. Мы ведь не утонем?

— Эконом говорит, это флоридский прилив и ветер в девяносто миль, а когда ветер достигает семидесяти — это уже шторм. Крен корабля тридцать семь градусов. Ничего не случится, пока он не достигнет сорока. Но они думают, что ветер может стихнуть. В любом случае нам остается только ждать.

— Да уж. И что ты думаешь по этому поводу?

— Ничего. Мне стыдно признаться, но я пресыщен хорошей погодой. Она мне надоела.

— Я тоже ничего не думаю. Игра стихий — это так красиво. Утонем — ну и пусть, я с детства отличалась буйным нравом.

— Да, иногда приходится многим рисковать, чтобы спасти в себе хоть что-то.

— И все-таки ни на этом корабле, ни в других достаточно людных местах что-то я не припомню личностей, чье исчезновение хоть что-то значило бы.

— Ты имеешь в виду гениев?

— Нет. Звенья в невидимой цепочке эволюции, которую сначала называли наукой, а потом цивилизацией — средства достижения результата.

— Средства? В смысле некие итоги, чтобы с их помощью понять прошлое?

— Скорее, чтобы представить будущее.

— Как твой отец?

— Наверное. Он сделал свое дело.

— Не он один.

— Только им это неведомо. А ведь важно это осознавать, по-моему.

— Значит, в школах должны учить, как разбираться в своих чувствах, чтобы до конца понимать человеческое существо?

— А я что говорю?

— Ерунда!

Через три дня салон вновь открыл свои двери. Бонни требовала, чтобы ей показали кино.

— А не рано ей? Там же сплошная эротика, — сказала Алабама.

— Совсем не рано, — ответила леди Сильвия. — Если бы у меня была дочь, я бы нарочно посылала ее на такие фильмы, чтобы она с малолетства училась чему-нибудь полезному для жизни. В конце концов, за все расплачиваются родители.

— Не знаю, что и думать.

— Я тоже, дорогая. Но сексуальная притягательность дорогого стоит.

— Бонни, чего бы тебе больше хотелось, сексуальной притягательности или прогулки по палубе на солнышке?

Бонни было два года, но родители поклонялись ей как жрице тайной мудрости, словно ей было двести лет. За долгие месяцы, когда ее отнимали постепенно от груди, малышка стала менее зависимой от родителей и теперь была равноправным членом семьи.

— Бонни потом погуляет, — тотчас ответила она.

В воздухе уже не чувствовалось ничего американского. Небо стало спокойным. Шторм принес с собой европейскую роскошную негу.

Топ-топ-топ-топ, топали они по резонирующей палубе. Алабама и Бонни остановились возле ограждения.

— Наверно, очень красиво смотреть ночью на проплывающий мимо корабль, — сказала Алабама.

— А Медведицу ты видишь? — спросила Бонни.

— Я вижу соединенные навсегда Время и Пространство. Я видела их в маленьком стеклянном куполе в планетарии, какими они были много лет назад.

— Они что ли изменились?

— Да нет, просто люди воспринимали их иначе. Звезды были другими, не совсем такими, какие они есть на самом деле.

Воздух был солоноватым, он был прекрасен, там, за бортом.

«Он прекрасен, потому что его много, — подумала Алабама. — Нет ничего прекраснее простора».

Падающая звезда, как стрела из эктоплазмы несется, согласно небулярной космогонической теории, вниз, будто игривая колибри. От Венеры к Марсу и к Нептуну она прокладывает путь забрезжившему пониманию всего сущего, освещая далекие горизонты над бледными полями сражений реальности.

— Красиво, — сказала Бонни.

— Как в том куполе. Так будет и при твоих внуках, и при их внуках.

— Дети детей в куполе, — глубокомысленно заметила Бонни.

— Да нет, дорогая, звезды в куполе! Возможно, и купол будет тем же — живет вечно, похоже, только то, что вне нас.

Топ-топ! Топ-топ! Топали они по палубе. Ночной воздух был очень вкусным.

— Детка, пора спать.

— Но ведь когда я проснусь, не будет звезд.

— Будет другое.

Дэвид и Алабама отправились на нос корабля. В лунном свете их лица как будто фосфоресцировали. Усевшись на свернутый канат, они оглянулись на ажурный силуэт труб.

— Ты неправильно нарисовал корабль; трубы похожи на дам, которые исполняют в высшей степени учтивый менуэт, — заметила Алабама.