Чтение онлайн

Нью-Йорк остался позади. Всё, что создало Алабаму и Дэвида, осталось позади. Пока для них не имело значения то, что им не придется так же ясно почувствовать биение пульса жизни, как прежде, поскольку в чужих краях мы понимаем только то, к чему привыкли с детства.

— Я сейчас заплачу! — воскликнул Дэвид. — Почему на палубе нет оркестра? Черт побери, это же самый волнующий момент, на свете нет ничего лучше! Все, что создано человеком, находится тут, перед нами, — только выбирай!

— Выбор, — откликнулась Алабама, — та самая привилегия в нашей жизни, ради которой мы страдаем.

— Великолепно! Потрясающе! Мы можем заказать вино к ланчу!

— Ах, Континент, пошли мне мечту!

— Она у тебя уже здесь, — сказал Дэвид.

— Где? В конечном итоге мечтой оказывается то место, где мы были моложе.

— Как любое другое.

— Ворчун!

— Уличный оратор! Я бы мог поиграть в бомбы в Булонском лесу.

Когда в таможне они проходили мимо леди Сильвии, она окликнула их из-за кипы великолепного белья, синего термоса, сложного электрического приспособления и двадцати четырех пар американских туфель.

— Вы присоединитесь ко мне сегодня вечером? Я покажу вам прекрасный Париж, чтобы вы могли запечатлеть его на ваших картинах.

— Нет, — ответил Дэвид.

— Бонни, — предупредила дочь Алабама, — осторожнее, попадешь под багажную тележку, она переломает тебе ножки, и они уже никогда не будут ни «chic» ни «elegante» — во Франции, как мне говорили, много подобных прекрасных слов.

На поезде они проехали розовый карнавал Нормандии, миновали искусные узоры Парижа и высокие террасы Лиона, колокольни Дижона и белую сказку Авиньона, ради того, чтобы оказаться в лимонном краю, где шелестели черные листья и где тучи мотыльков мелькали в гелиотроповых сумерках. Чтобы оказаться в Провансе, где не было надобности в зрении, пока не возникало желания посмотреть на соловья.

Глубоко греческая сущность Средиземноморья до сих пор превосходит нашу кичливую лихорадочную цивилизацию в покое. Многовековые руины покоятся на серых горных склонах, она засевает прахом бывших сражений пространства под оливами и кактусами. Спят античные рвы, пойманные в плен жимолостью, хрупкие маки пятнают кровавыми пятнами дороги, виноградники в горах напоминают клочья разорванного ковра. Средневековые колокола усталым баритоном возвещают праздник безвременья. На камнях неслышно цветет лаванда. В вибрирующем воздухе, пропитанном полдневным зноем, трудно что-то рассмотреть.

— Великолепно! — воскликнул Дэвид. — Оно совершенно синее, пока не присмотришься повнимательнее. Но если присмотришься, оно становится серым и розовато-лиловым, а присмотришься еще внимательнее, оно суровое и почти черное. Ну а если быть совсем точным, оно аметистовое с опаловыми вкраплениями. Что такое, Алабама?

— Я не понимаю. Подожди, подожди. — Алабама прижалась носом к покрытой мхом стене замка. — «Шанель» номер пять, — твердо заявила она, — пахнет, как твой затылок.

— Только не «Шанель»! — возразил Дэвид. — Думаю, здесь что-то более стильное. Иди сюда. Я хочу тебя сфотографировать.

— И Бонни?

— Да. Полагаю, ей пора подключаться.

— Посмотри на папу, счастливое дитя.

Девочка не сводила с матери больших недоверчивых глаз.

— Алабама, ты не могла бы немножко повернуть ее, а то у нее щеки шире лба. Если не подать ее немножко вперед, она будет похожа на вход в Акрополь.

— Ну же, Бонни, — попросила Алабама.

Обе повалились в заросли гелиотропов.

— Боже мой! Я поцарапала ей личико. У тебя нет с собой чего-нибудь дезинфицирующего?

Алабама внимательно осмотрела грязные пальчики дочери.

— Как будто ничего опасного, но мне кажется, все-таки лучше вернуться домой и обработать царапины.

— Меня домой, — тягуче произнесла Бонни, выбивая слова, как кухарка, выбивающая толкушкой картофельное пюре. — Домой, домой, домой, — радостно тянула она, подпрыгивая на отцовских плечах.

— Вот, дорогая. «Гранд-отель Петрония» и «Золотые острова».

— Может, нам переехать в «Палас» или «Юниверс»? У них в саду больше пальм.

— И предать свою, можно сказать, историческую фамилию? Алабама, отсутствие исторического чутья — твой самый большой недостаток.

— Не понимаю, зачем мне историческое чутье, я и без него могу оценить белые пыльные дороги. Когда ты так несешь Бонни, мне на ум приходит труппа трубадуров.

— Точно. Пожалуйста, не дергай папу за ухо. Ты когда-нибудь попадала в такую жару?

— А мухи! И как люди терпят их?

— Может быть, пойдем подальше от моря?

— По этим камням не побегаешь. В сандалиях было бы удобнее.

Они шли по дороге времен Французской Республики мимо бамбуковых занавесей Йера, мимо связок войлочных шлепанцев и будок с женским бельем, мимо сточных канав, заросших буйной южной травой, мимо фиглярствующих экзотических марионеток, вдохновляющих бронзоволиких провансальцев мечтать о свободе в Иностранном легионе, мимо съеденных цингой попрошаек и пышных бугенвиллий, мимо пыльных пальм, шеренги запряженных в коляски лошадей, мимо выставленных тюбиков с зубной пастой в деревенской парикмахерской, от которой за версту пахнет «Шипром», и мимо казармы, которая придавала городу цельность, как семейная фотография в большой и неприбранной гостиной.

— Сюда.

Дэвид посадил Бонни на кучу прошлогодних газет в сыровато-прохладном холле отеля.

— Где няня?

Алабама сунула голову в отвратительную плюшево-кружевную гостиную.

— Мадам Тюссо нет. Полагаю, она собирает материал для своей Британской сравнительной таблицы, чтобы, вернувшись в Париж, сказать: «Все правильно, разве что цвет облаков в Йере, когда я была там с семьей Дэвида Найта, показался мне чуть более похожим на цвет серых линкоров».

— Она воспитывает в Бонни понимание традиции. Мне она нравится.

— И мне тоже.

— Где няня? — У Бонни глаза от тревоги стали круглыми.

— Дорогая, она вернется! Она пошла, чтобы найти для тебя что-то интересное.

Бонни явно не поверила.

— Пуговицы, — сказала она, показывая на свое платье. — Хочу апесиновый сок.

— Ну, конечно… Вот когда вырастешь, то узнаешь, что есть на свете вещи и поинтереснее сока.

Дэвид позвонил.

— Принесите, пожалуйста, стакан апельсинового сока.

— Ах, месье, мы здесь совсем наособицу. Летом у нас нет апельсинов. Всё жара. Мы даже подумывали закрыть отель из-за невозможности достать апельсины в такую погоду. Подождите минутку. Я посмотрю.