Чтение онлайн

— Она лежит на кладбище в Сент-Винсенте. С мамой и папой. Я ничего не сказал о причине ее смерти. Кюре похоронил ее во вторник как добрую христианку. Да упокоится душа ее с Богом.

Жак говорил еще о чем-то. А Мартин застыл, тяжело дыша. Это было правдой. Мадлен больше не было. Он чувствовал, как слезы собираются внутри, наполняя его тяжестью, которая потом поднимется к глазам, чтобы со временем возвращаться в его памяти грустью горько-сладких воспоминаний.

— Я позволил ей пойти вместо меня. Я не хотел, но боялся. Она могла рассердиться на меня. У меня не было выбора, разве тебе не понятно?

Мартин сжал пальцы левой руки в кулак. Ему хотелось ударить этого маленького трусишку, убившего его Мадлен. Он сделал шаг вперед. Но тут в его памяти появился Жозеф-Нарсис на дороге в Конавагу, мертвая собака и Теодор Браун, кровь и крики в Бейкерс-филде. Затем хлынули слезы и раздались продолжительные рыдания, неподвластные ему. Он опустил голову на стол и плакал, забыв о времени. Когда он поднял голову, комната была пуста и погружена в полную темноту. Чувствуя себя таким одиноким, каким никогда не был в своей жизни, он в полном безразличии вышел из дома на холод. Шел сильный снег, и ветер разметал его, превращая в непроглядную пелену. Было опасно пускаться в дорогу в такую метель. Но если бы даже все было по-другому ему нужно было остаться. Попрощаться с Мадлен.

Мартину потребовалось несколько минут, чтобы растопить плиту. Он зажег лампы, и комната Мадлен, их комната, вскоре пожелтела от света. После этого он зажег свечи, и, когда они все разгорелись, встал перед ними на колени. Очевидно, сверток в кармане его тяжелого пальто мешал ему, и он достал Мадонну из кармана, поставил ее на стол перед изваянием. Отблеск свечей упал на ее лицо, и он понял, что именно они притягивают его взгляд, а не то место над алтарем, где Мадлен видела то, что так вдохновляло ее. Он долго стоял на коленях, ища глазами Мадлен или, скорее, то, что виделось ей. Но Мадлен не вышла из тьмы, чтобы присоединиться к нему в этом последнем прощании или обете вечной любви. Не появилось из-за алтаря и видение, чтобы позволить ему заменить Мадлен собой, связать его с ней, предложив утешение в открывшейся неопределенности. Не было ничего, кроме пустоты и свистящего звука от свечей, затухавших от сквозившего из щелей холодного воздуха.

Огонь в плите догорел, и Мартин улегся в ее постель, дрожа от холода. Ему нужно было побыть здесь еще пару часов, пока не утихнет метель. Ему показалось, что он долго разговаривал с Мадлен в темноте сквозь приглушенные рыдания, пока наконец не уснул.

Раздался шум, и Мартин вскочил на кровати. Шестеро человек в форме и с винтовками ворвались в комнату. Один их них свалил алтарь на бок, направляясь к нему, и замахнулся винтовкой. Мартин почувствовал обжигающую боль, когда удар прикладом пришелся ему по голове. Затем его схватили и грубо поставили на ноги, толкнув к старшему, судя по знакам отличия, офицеру.

— Вы Мартин Гойетт? — заносчиво спросил он.

Мартин в оцепенении кивнул.

— В таком случае мне следует арестовать вас по обвинению в измене ее величеству и ее подданным. — Офицер кивнул дородному солдату. — Дайте ему одеться и наденьте кандалы. — Затем посмотрел на Мартина. — У предателей нет прав, выродок. Помни это. Таких ублюдков, как ты, повесить мало.

И тут Мартин увидел Жака. Он стоял за солдатами. Глаза его были полны страха и чего-то такого еще, что, как позже понял Мартин, являлось стыдом.

Бернард легко смешался с толпой спускавшихся на берег с борта судна пассажиров. Большинство из них приехало посмотреть на фьорды, пока стояло лето. Он проследовал за казавшейся состоятельной шведской семейной парой мимо рыбного рынка и разнообразных домов с темными угрюмыми дворами, в которых почти ничего не напоминало светлой воздушности Копенгагена и совсем ничего — залитых солнцем красок Генуи. На середине узкой улицы с магазинами и жилыми домами, из которых, собственно, и состоял город, семейная пара свернула в какую-то гостиницу. С бело-зеленой крышей и фронтоном и с невысокой квадратной башней, она выглядела игрушечным домиком. Даже одетые в яркую одежду привратники, стоявшие по обе стороны низкой крытой веранды, служившей входом, казались нереальными, словно сошедшими из детской книжки с картинками.

Внутри у входа Бернарда экспансивно встретил высокий блондин, выглядевший так, будто он большую часть своего времени проводил на солнце. После краткой беседы Бернард выбрал комнату с видом на большую гору, которую он видел с судна. Небольшого роста худой молодой человек, который нес его сумку, рассказал, что это гора Флэйен и что ее высота более трехсот метров. С ее вершины реки, озера и горы вдали казались владениями могущественного короля. В древние времена, как рассказал юноша, боги сделали дни такими светлыми, чтобы избранные ими могли рассмотреть ледяные пики Вальгаллы, выступавшие на голубом фоне в том месте, где горы становились небом. Юноша говорил очень взволнованно и хотел продолжить свой рассказ, но Бернард сменил тему и спросил, знал ли он девушку, которая, как ему известно, жила в Бергене. Ее звали, если он правильно запомнил имя, Сигни Вигеланд. Как можно ее найти?

Юноша с опаской посмотрел на него. Когда-то он был очень хорошо знаком с этой девушкой, еще детьми они вместе играли на школьном дворе или в полях под горой Флэйен. Но с той поры, как ее красота расцвела, только самые смелые из мужчин могут заглядываться на нее.

— А почему так? — Бернард был слегка удивлен.

— Ее отец большой, свирепый человек, он никого к ней не подпускает.

— Но ведь девушка уже не ребенок, не так ли?

— Это не имеет значения, господин. Петер Вигеланд клянется убить всякого, кто дотронется до его дочери.

— И ты веришь в это?

— Да, — просто ответил юноша. Он с тревогой схватил Бернарда за руку. — Держитесь от нее подальше, господин. Поговорите с Улафом Хансоном, это хромой старик, который живет в большом доме рядом со школой. Он подтвердит вам, что я прав. — Юноша забрал серебряную монету, которую Бернард положил на стол, и быстро удалился из комнаты.

Оставшись один, Бернард Блейк задумчиво посмотрел в окно. Дождь понемногу прекращался. Дело поворачивалось так, как он не рассчитывал. Его сумка, в которой была книга в пергаментном переплете, парик, грим и две смены одежды, лежала на кровати. Может быть, ему снова предстать в белой рясе? Даже самый свирепый отец счел бы свою дочь в безопасности в компании священника. Раздраженный своим собственным безрассудством, он отогнал эту мысль прочь. Всегда можно найти иной способ. Простого разговора с девушкой было бы достаточно, чтобы обнажить фасад любой конструкции, воздвигнутой ею, чтобы скрыть сумасшедший бред, который она выдает за реальность.

Он скучал по Томасу Ривароле больше, чем мог себе представить. Это было чуждое ему чувство, и Бернард боролся с ним, вспомнив, что Томас должен будет принять сан еще до конца лета. Когда он успокоит одержимость Ламбрусчини по поводу этой бергенской простушки, он поговорит с кардиналом. Вместе с Томасом дела пойдут так, как нужно.

В его пещере все казалось таким простым. Тихий голос нашептывал ему в ухо слова о его предназначении, о величии, которого он достигнет. О том, что он будет повелевать людьми и вести их за собой в выбранном им самим направлении. Но что это за направление? Куда он пойдет? Туда, где нет места поклонению женщине и где не терпят невежества. Но кроме этого, по правде говоря, не было ничего, что определяло бы его цель. Ничего, кроме того, что он должен был стать Папой. Возрождение Церкви, о котором он с таким чувством разговаривал с Теттрини и Ламбрусчини, было более реальным для них, чем для него.

У него болела голова, и боль усиливалась, как только он начинал думать о существе, ради которого он прибыл сюда, отбросив себя во времени в место, где завесой стоял мрак средневековья. Бернард лег на кровать, положив подставку в изголовье, и начал бессознательно раскачиваться телом.

— Мерзкое отродье, грязная шлюха, ничтожное вместилище темноты.

Он услышал шум прежде, чем почувствовал боль оттого, что подставка выскочила из-под его головы. Бернард вскочил на ноги и нашел подставку на полу за кроватью. Рыча, он схватил ее двумя руками и с силой ударил ею себя по лбу, повторив это несколько раз.