Чтение онлайн

Поездка в Парраматту прошла легче, чем предполагал Беде Полдинг. Рядом с Триси девушка не чувствовала себя напряженно. Даже ворон, казалось, не возмущался присутствию краснолицего ирландца. Сначала он посадил ее на лошадь, а когда она уселась, забрался впереди нее, все время разговаривая обычным спокойным тоном, который, казалось, успокаивал ее. Он говорил, что они поедут верхом на лошади туда, где за ней будут ухаживать и где она сможет научиться многим новым вещам. Полдинг был удивлен ее реакцией. Она широко раскрыла глаза и ухватилась за руку Триси. «Боже мой, — думал Полдинг, — она понимает. Она понимает, что он оставит ее там». Триси смеялся, похлопывая девушку по щеке. Он навестит ее, когда будет в Парраматте. Они ехали целый день по хорошо утоптанной дороге через буш, однообразный пейзаж лишь изредка прерывался расчищенными полями и домами поселенцев. Полдинг ощупал пистолеты за поясом. Рейнджеры буша, они могут быть тут. Этим негодяям только и нужно, что забрать у них девушку. Но из буша никто внезапно не выскакивал и не кричал резко «Жизнь или кошелек!», не слышно было и топота скачущих лошадей, не видно отчаянных глаз мужчин, знающих, что, когда их поймают, им не избежать виселицы. Вокруг были слышны только голоса птиц и пение дьявольских цикад. Полдингу хотелось бы, чтобы его паства пела хоть на маленькую толику с тем же удовольствием, как эти цикады. Странно, но он никогда не видел ни одной. Праздно размышляя, он старался представить себе, на что они могли быть похожи.

Триси как мог поддерживал хорошее настроение, он о чем-то говорил, смеялся, показывая на что-то. Вдруг он показал рукой на кукабару со змеей в клюве. Они остановили лошадей и наблюдали, как птица взлетела в небо и бросила рептилию на землю. Повторив это действие несколько раз, она сделала то, на что не способен был ее клюв. Только когда тело змеи было изрядным образом помято, кукабара посчитала, что добычу можно употребить в пищу. В течение всего спектакля Ламар никак не проявила себя. Она не ослабила свою руку, обнимавшую за пояс Триси, а когда тот оглянулся, он увидел, что она даже и не смотрела на кукабару. Она смотрела прямо перед собой своими странными светло-карими глазами, казавшимися пустыми и всевидящими одновременно, постоянно поглаживая левой рукой шею своего ворона с одной стороны.

Женщина небольшого роста, одетая в форму, которая была ей слишком велика, впустила их в приют и проводила в большой общий зал. Матрона Эдвардс подошла к ним позже. Крупная, солидно выглядевшая женщина, внушительный вид которой скрывал мягкую нежную натуру, сочувственно кудахтала и украдкой посматривала на Ламар, пока Полдинг объяснял обстоятельства, которые привели их сюда. Следующим заговорил Триси. Матрона Эдвардс отнеслась к его словам так же доверчиво, как и к словам Полдинга. Она одобрительно кивала, что-то помечая в маленькой черной записной книжке. Ее не нужно было уговаривать принять серебро, предложенное Полдингом на устройство девушки.

Они договорились. Девушка оставалась в приюте на неопределенный срок. До того времени, пока ее можно будет отпустить на поиски работы, или вернуть к ее соплеменникам, если она этого захочет, или поместить ее в дом для умалишенных, если того потребует ее психическое состояние. Поскольку было очевидно, что она не способна была обучаться так, как это было принято в приюте, то ей, возможно, должны были поручаться простые задания. И, конечно, ей позволялось оставить ворона у себя. С условием, что он будет спать вне дома.

Выйдя из приюта, оба человека расстались, пойдя каждый своим путем. Пэт Триси обернулся на прощанье. Он плохо видел девушку, стоявшую перед матроной. Ворон сидел у нее на плече, но вокруг нее было такое ощущение одиночества, словно, кроме нее, никого в мире не существовало. Ему показалось, что он обнаружил тоску в ее рассеянном взгляде, и на какой-то миг ему захотелось вернуться и забрать ее с собой, назад на ферму, к жизни, которая не была такой пугающей, как здесь.

Обычно, когда Полдинг посещал Парраматту, он заглядывал в отель «Генерал Бурк». Там он немного выпивал, обедал, после чего его всегда ждала теплая постель. Но сегодня это отменялось. Он хотел добраться домой, даже если бы ему пришлось ехать всю ночь. Здесь, в церкви, Беде Полдинг облегченно вздохнул, хотя чувство незавершенности все же осталось. Что-то было не так. Должно быть, его беспокоило то, что приют принадлежал протестантам. Да. Наверное, так. Он переведет ее в католический приют сразу же, как организует его. В отличие от Триси, который нес лицо девушки в своей памяти через темноту ночи по тропинкам буша, между упавшими стволами деревьев, Полдинг быстро забыл о ней, как забывают об увядшем цветке, и окунулся в гущу проблем, окружавших его со всех сторон.

К счастью, у матроны Эдвардс была добрая душа. Быстро сделав для себя вывод, что девушка была просто слабоумной, она оставила ее в покое, дав ей возможность бродить вблизи приюта везде, где захочет. В конце концов девушка всегда возвращалась. Даже когда однажды в мае она не вернулась, матрона Эдвардс не обеспокоилась. Она просто посчитала, что Мэри — это было имя, данное девушке в приюте, — просто вернулась назад в буш, в родные места. Но тремя днями позже та как ни в чем не бывало кормила кур на заднем дворе. И вот тогда у матроны Эдвардс появилась идея.

Дитя умело обращаться с животными. Ее присутствие в спальном помещении было невозможным, поскольку девочки издевались над ней за ее спиной, на что Мэри не обращала внимания или не замечала. От нее исходило что-то такое, что заставляло даже самых грубых девочек не приставать к ней. Почему бы не позволить ей кормить животных и ухаживать за ними постоянно? Так и было сделано. Мэри отвели небольшое помещение в коровнике. Одна из девочек посещала ее ежедневно и приносила ей пищу, хотя даже это едва ли было нужно, поскольку Мэри, казалось, неизвестно за счет чего выживала. Фермер из Уиндзора, Пэт Триси, навещал ее, когда мог. Но даже на него она никак не откликалась. Но тем не менее он всегда приносил с собой монету, а на это матрона Эдвардс всегда реагировала положительно. Девушка не причиняла никому беспокойства, жила своей жизнью и была намного более приспособлена к самостоятельности, нежели любая из сирот. В приюте содержались в основном беспризорницы, а также незаконнорожденные нежеланные отпрыски матерей-уголовниц. Девочки нуждались в том внимании и тех деньгах, которые матрона Эдвардс и ее плохо оплачиваемые помощницы могли дать им. Итак, Мэри осталась там со своим вороном. Она приходила и уходила, как коричневое привидение. Никто не обращал на нее внимания, за исключением животных в коровнике, которые полюбили ее.

Молодые зеленые побеги, которыми плотно зарос берег ручья, скрыли те места, где вода встречалась с землей, более высокие старые побеги с коричневыми верхушками стояли прямо и не сгибались под свежим южным ветром. Ручей Тунгабби-крик медленно вытекал из обширных мелких болот, растянувшихся, казалось, до бесконечности. Даже после зимних дождей он больше напоминал набухшую пойму, нежели текущий ручей. Его берега не были защищены высокими деревьями. Он просто тек сам по себе. Вода переходила в камыши, камыши переходили в кустарник, пока вся влага полностью не высыхала. Со временем выжженный и опустошенный летом, поток ручья становился едва заметным и исчезал совсем, прячась в несвязанных между собой ямах. Но сейчас он пробудился от продолжительного сна и, извиваясь, бежал на северо-восток, чтобы влиться в верховья реки Парраматта.

Внезапно тишину раннего полдня нарушил шум крыльев, это большая стая болотных птиц, взлетев из камышей, устремилась в кустарник, где и спряталась. И снова ручей стал спокойным и тихим. Единственным признаком движения была рябь, разбегавшаяся в стороны впереди ветра.

Ламар, появившись из ниоткуда, не спеша пробиралась сквозь камыши. Ее глаза внимательно смотрели в какую-то точку впереди нее. Черный ворон сидел у нее на плече так, будто был выточен из камня. Вода была холодной. Холодным был и ил, продавливавшийся между пальцами ее ног, когда она зашла по колено на самую середину открытого водного пространства. Внезапно она остановилась и огляделась, словно видела все вокруг себя впервые. Это могло быть тем самым местом. И камыши, и поднявшаяся на крыло утка, прокрякавшая ветру, что она улетела.

Голова неприятно кружилась, и в какой-то момент ей показалось, что она падает. Ей нельзя было этого делать. Она произносила слова как могла твердо:

— О, Курикута, мать Ворона, где ты? Я уже долго жду, когда ты придешь, как обещала. Где ходит Ганабуда? Где ходит Курикута?

Но ничего не прозвучало в ответ, когда ее голос смолк. Даже там, в кустах, замерли птицы. Ламар потрепала шею ворону и, повернув к нему голову, прошептала:

— Курикута не придет сегодня, Ата. Это не то место.

Неожиданно ветер посвежел, и Ламар, подняв голову, внимательно прислушалась. От волнения она заговорила очень быстро:

— Ата, слушай! Это она говорит с нами сквозь ветер. «Где растут камыши и летают утки, там я явлюсь тебе».

Словно в трансе она повернулась, стоя в воде, лицом на восток, отвернувшись от голубых холмов и ручьев с их фальшивой рябью и лживыми утками. Она широко раскрыла глаза и улыбнулась.

— Ата, вот этот путь. Курикута придет вместе с утренним солнцем. В следующий раз мы пойдем дальше, в те места, где уже потерялись следы даругов. Курикута будет ждать нас там.