Чтение онлайн

Кукабара разорвала наступившую тишину. Мартин рассмеялся первым. Бернард широко улыбнулся в ответ.

— Твоя очередь разводить костер, мой юный друг-художник. Я приготовлю вино. Мы ведь не пили его вчера вечером, правда?

Епископ Полдинг слушал молодого священника внимательнее, чем обычно. В политическом смысле его предложение имело глубокий смысл, но только в случае успеха. Каторжная система уже дышала на ладан, но многие в колонии не верили в то, что здоровое общество могло когда-нибудь создаться на основе испорченного человеческого материала. При большом спросе на землю и на работу и ужасном состоянии экономики, каждый отпущенный на свободу каторжник нарушал права предполагаемого свободного поселенца. Инстинкт говорил ему, что для канадских патриотов было бы лучше отбыть срок своей ссылки до того момента, когда освобождение гарантировало бы им возвращенке в Канаду. Только одна трудность с языком усложняла для большинства из них получение стоящей работы в Сиднее, несмотря на то что их профессиональные навыки и мастерство были гораздо выше уровнем, чем у большинства местных жителей, как каторжников, так и свободных. Ходатайство перед губернатором о предоставлении одному из патриотов статуса отпускаемого по увольнительной, по всей вероятности, не будет решено удовлетворительно. Хотя в этом случае имелись смягчающие обстоятельства. Заключенный, которого имел в виду Бернард, прекрасно говорил по-английски и, что еще важнее, был великолепным художником.

Именно за него он уже ходатайствовал о временном разрешении на работу, и, кажется, Бернард подружился с ним. Полдинг посмотрел на молодого доминиканца, сидевшего напротив него, и подумал, что он выглядел очень взволнованным. Бернард изменился; ненамного, но достаточно, чтобы стало заметно Полдингу. Он выглядел счастливее, ступал немного увереннее, но что самое главное — стал лучше относиться к обязанностям священника. Если увольнительная для безобидного, но талантливого политического заключенного могла сделать из отца Бернарда Блейка хорошего священника, то тогда игра стоила свеч.

— Да, Бернард, я согласен. Я сделаю все, что смогу. Молодой человек подает большие надежды, и, учитывая его талант, я уверен, что губернатор отнесется к этому с одобрением. Сейчас их в заключении пятьдесят восемь человек. Давай посмотрим, как один из них справится со свободой. Я уверен, что у него уже есть работа.

Бернард улыбнулся.

— Спасибо, монсеньор, за ваше внимание. Теперь пособие можно будет закончить гораздо раньше. И, конечно, я договорился насчет его работы в отеле «Герб Бата». Господину Нейтчу нужно расписать свое помещение как внутри, так и снаружи. Мартину Гойетту найдется немало работы. А учитывая, что лагерь находится поблизости, разговоров в народе о статусе увольняемого будет значительно меньше.

Бернард поднялся. В его ушах звенело, но этот звон был мелодичен. Да, он был счастлив. В какой-то момент он почувствовал поднявшуюся в нем волну благодарности к Полдингу.

Как только об этом стало известно из письма, доставленного лично комендантом Бэддли, выглядевшим по этому поводу чрезвычайно официально, вокруг началась веселая кутерьма. Патриоты набились в барак к Мартину с радостными возгласами и криками. Франсуа-Ксавье от счастья подкинул свою шляпу в воздух. Они шлепали Мартина по спине и ворошили его волосы, в довершение пронеся его на руках по площадке. Потом пошли вопросы. Когда он уходит? Есть ли у него работа? Где он будет жить? Не значит ли это, что вскоре всех отпустят на свободу? Вместо того чтобы отвечать на каждый вопрос, Мартин пустил письмо по рукам. Его статус увольняемого вступал в силу на следующий день после получения этого письма. Он будет работать у господина Нейтча в отеле «Герб Бата» и там же будет жить.

— Ты сможешь нас часто навещать! — оживленно сказал Туссон.

— И приносить нам новости и пищу.

— Но самое главное, ты сможешь доказать им, что нам можно доверять и что мы можем усердно работать и жить честно. — Это было сказано Шарлем Хуотом. Он крепко сжал руку Мартина. — От тебя многое будет зависеть, мой друг. Они будут наблюдать за тобой. Сделай так, чтобы мы все гордились тобой.

— А что, если у него не получится? — спросил Шарль Руа. Многие хотели задать этот вопрос, но промолчали.

На него ответил Луи Бурдон:

— Тогда мы будем гнить здесь долгие годы.

Стало тихо. Мартин почувствовал тревогу, неожиданно возникшую среди его товарищей.

— Я не знаю, поможет ли вам мое досрочное освобождение, но я могу обещать вам одно.

Все глаза смотрели на него в ожидании продолжения фразы.

— Я не стану причиной проявления к нам неприязненных чувств.

Тишину разорвал Франсуа-Ксавье:

— Троекратное ура Мартину Гойетту, первому патриоту, выходящему на свободу на земле тысячи скорбей!

Когда громогласное ура разорвало воздух, Мартин улыбнулся и подумал: «Нет, Франсуа-Ксавье. Земля тысячи радостей».

Пришло австралийское лето, и когда Мартин вышел на утреннее солнце, жара окутала его теплым одеялом. Утро еще только начиналось, а было уже очень душно. Зной стоял уже последние три недели, солнце жарило его спину и голову, когда он расписывал стену. Работа была тяжелой, особенно сильно уставала шея, вечером он ложился спать рано, падая на кровать замертво. Он посмотрел на кремовые стены и темно-коричневые оконные рамы и одобрительно улыбнулся. Да, это выглядело неплохо, и, что самое важное, господин Нейтч думал так же. Ему оставалось два дня, чтобы завершить работу, и тогда он приступит к внутренней росписи. Если учесть, что оставалось еще три месяца такого пекла, то можно было понять, с каким нетерпением Мартин ждал прохлады для кропотливой работы по росписи внутри отеля. Трудно было поверить, что он провел здесь уже более месяца. Господин Нейтч был великолепным хозяином. Он редко вмешивался и ценил Мартина не только за его работу, но и за его идеи. Он с энтузиазмом встретил предложение Мартина расписать некоторые стены фресками. Они должны были, конечно же, начать с комнаты отца Блейка, но сначала господин Нейтч собирался ознакомиться с темой и одобрить ее. Он хотел, чтобы было что-то напоминавшее Ренессанс. Мартин не вполне уловил то, что имел в виду его пожилой хозяин. Но можно было разобраться с этим позднее.

Самой тяжелой частью его новой жизни было то, чего Мартин никак не ожидал. На самом деле он полагал, что все будет совершенно наоборот. Он не мог наслаждаться компанией Коллин так часто, как хотел. У него это получалось даже реже, чем тогда, когда он сидел в сторожевой будке у ворот лагеря. Она работала целый день, а по вечерам, когда он засыпал от усталости, выполняла свои обязанности по дому. На выходных практически ничего не менялось. По субботам он выполнял поручения господина Нейтча, а Коллин работала. По воскресеньям было ненамного лучше. Он посчитал разумным принять предложение господина Нейтча посещать воскресную мессу вместе с ним. Это занимало большую часть дня, и им с Коллин оставалось только время после полудня и вечер. Они проводили его в длинных прогулках, держась за руки и рассуждая о будущем. Но все же теперь, когда они не были вместе, он мог встречать ее в отеле. Они любили друг друга глазами, и каждый раз, когда он проходил мимо нее, он обязательно делал так, чтобы их тела коснулись друг друга.

Сегодня все было по-другому. Господин Нейтч предоставил им выходной. Ну, скажем, почти на целый день. В Хоумбуше сегодня проводились скачки. Там собрались все, даже губернатор Гиппс прибыл. Первый забег был в полдень, последний в четыре часа. После чего нужно было вернуться назад в «Герб Бата», где должна была состояться ночная пирушка. Они должны были быть готовы приступить к работе в шесть часов вечера. Коллин следовало встречать посетителей, а Мартину сделать то, что было дополнительно необходимо для таких ночных бдений. Но до шести они были предоставлены сами себе. Когда он спросил Коллин, чем бы она хотела заняться, ответ был быстрым и определенным:

— Поехать на скачки, конечно.

Мартин похлопал себя по карману. Кошелек вместе со всеми деньгами, какие были у Мартина в этом мире, находился там. Восемь гиней, девять шиллингов и шесть пенсов — это все, что он заработал написанием писем и сбором устриц в Лонгботтоме плюс его ежемесячное жалованье, полученное от господина Нейтча, а также монеты, которые отец Блейк дал ему за рисунки цветов. Решение взять с собой все деньги было непростым. Определенно, он не собирался проиграть их на каких-то там скачках. Но ему очень хотелось произвести впечатление на Коллин. Мартин был прилично одет, благодаря доброте господина Нейтча, но вряд ли так, как одевались джентльмены. Он полагал, что если взять с собой все деньги, то ощущение того, что он хуже всех, пройдет. А кроме того, ему не хотелось, чтобы Коллин за что-нибудь платила. Кто знает, что почем на этих скачках? Он никогда не бывал на подобных мероприятиях, даже в Канаде.

Мартин поджидал Коллин в тени у южной стены отеля. Он заметил ее издали и наблюдал, как она приближалась. Она шла так же, как делала все остальное: с целью и еще с тем качеством, имя которому он не мог подобрать. С настоящей элегантностью? Нет, не то, но это слово было ближе всего по смыслу из всех, которые он мог вспомнить.

— Извини, что опоздала, Мартин. Я старалась как могла быстрее, но мама попросила уложить ей волосы.

— Она тоже собирается на скачки? Могу ли я с ней познакомиться?