Чтение онлайн

Без четверти двенадцать лампочка мигнула трижды подряд: это дежурный на электростанции дает знать, что пора гасить свет… Дизельную электростанцию достали с большим трудом, и гонять ее ночи напролет жалко, потому что вторую такую дадут не скоро. Вот почему ровно в двенадцать в окнах домов, на уличных столбах и на фермах враз гаснут огни, и Акагурт до новой зари погружается в темноту.

Перед тем как лечь, Олексан вышел во двор подышать: за целый день солнце, переходя из окна в окно, здорово нагревает дом, и спать в нем жарко. А ночи — теплые. Олексану очень хочется спать в сарае, но мать ворчит, что сено покрошится и скотина не будет его есть, нынче и без того с кормами туго. А Глаша говорит, что боится спать без Олексана. Смешная она, Глаша, порой точно маленькая, боится всего. Во время грозы укрывает тряпками самовар, закрывает задвижку в печной трубе, а сама забивается в чуланчик и вздрагивает при каждом ударе. Олексан, поддразнивая ее, нарочно стоит у окна и озорно смеется: "Ух ты, как грохнуло, даже дом присел! Глаша, подойди сюда, погляди, красота-то какая! Эх ты, трусишка…"

Ночь выдалась светлая. Луна в небе здорово смахивала на круглый медный поднос, когда Зоя, почисти" его речным песочком, вешала на гвоздь, и от подноса во все стороны разливалось праздничное сияние. Деревья в саду застыли в чутком молчании, на ветвях можно сосчитать каждый листик, а ствол березы, что растет за баней, будто весь обмотан белоснежным домотканым полотном. При виде ее у Олексана больно сжалось сердце: вспомнился отец. В детстве, бывало, Олексан еще только просыпается, а отец уже за ворота, за поясом у него неизменный топор. На нем старенький, неизвестно когда сшитый пиджак, подпоясанный ремнем, а на ногах белые онучи из грубой домотканины. Отец уже шагает в конце улицы, а Олексану все еще видно, как неторопливо мелькают его ноги в белых онучах. В чулане на полочке стояли его добротные сапоги и хорошие, на кожаной подошве, штиблеты, но отец продолжал ходить в лаптях: говорил, что в них ноги не потеют и не устают. Крепко сидела в отце бережливость, часто повторял он свою излюбленную поговорку: "Скупость — не глупость", и добавлял насчет запаса, который карман не дерет… Да, отец всегда старался, чтобы в хозяйстве всего было припасено впрок. Может быть, он ждал и боялся каких-то перемен, когда ему с семьей поневоле придется отсиживаться за своим забором и тогда эти запасы как раз пригодятся? Но нет, мир остался прежним, особых перемен не произошло, зато самого Макара знойным днем снесли на кладбище и зарыли и землю рядом о отцом, который научил сына этой "бережливой" жизни… Для чего жил человек? Вроде бы и жил, а жизни не видел. Нет, Олексан хотел жить иначе, он не собирается идти по протоптанной отцом стежке. Зоя тоже наставляла Олексана-школьника: "Возьми с собой еду, да не больно раздабривайся перед другими! Смотри, никому не давай, сам ешь. Знай себя, и ладно. Всем поровну не бывать, пальцы на руках — и то разные. Солнышко вон всем видно, а всякого по-разному обогревает… Отдавать легко, да просить тяжело, это ты запомни, Олексан! "Она и теперь часто ворчит с неудовольствием, что он, Олексан, не умеет вести хозяйство, слишком добр и доверчив к людям. Что ж, она прожила долгую жизнь, успела состариться вместе со своей верой в бога и неверием в людей. Поздно ее переучивать. Лишь бы не мешала ему, Олексану, строить жизнь по своему понятию. У него своя линия… А Глаша, как же с Глашей? Всем она взяла, и наружностью, и прилежанием, и образованием, а чего-то очень нужного ой не досталось. С матерью Олексана она ладит, живут в мире и понимании, а к другим Глаша оборачивается иной стороной, словно озлилась она на всех людей, подозревает их в чем-то нехорошем. Вспоминается Олексану случай, когда она пришла из школы сильно расстроенной, принялась за глаза поносить учителей-товарищей по работе. "Постон, Глаша, о ком ты?" Глаша распалилась пуще прежнего: "Есть у нас такие, первый год работают, тьфу на них совсем! Только и слышишь от них: "Товарищи, поможем колхозной самодеятельности, товарищи, выедем по бригадам с лекциями…" Им-то что, ни кола, ни двора, живут на школьной квартире, да еще другим указывают! Подходит ко мне сегодня эта вертихвостка и говорит: "Глафира Григорьевна, вы не подоге никакой общественной работы, это нехорошо". А я не стала ей в глазки заглядывать, прямо сказала: "Мне и без нашей общественной работы дома дел хватает, хорошо ли, плохо ли живу, мне об этом самой лучше знать!""Небось прикусила язычок-то… Нажаловалась директору, он меня вызвал и напал выговаривать, будто государство меня выучило, а я не хочу возвращать какой-то там долг. Чуть что, и сразу начинают попрекать дипломом, а я у государства не просила ни копейки, меня отец на свои деньги выучил!"

Олексан никогда до этого не видел Глашу в таком состоянии: глаза ее горели злобными огоньками, по лицу пошли пятна.

— Ну что ты, Глаша, брось волноваться… Тебе сейчас нельзя волноваться. А потом, мне кажется, ты не права. Подумай сама: будь у тебя даже мешок денег, но если государство не откроет школы, институты, где ты тогда будешь учиться?

Глаша презрительно посмотрела на Олексана и резко отвернулась от него:

— Еще и ты будешь меня учить! Были бы деньги, остальное само придет!

Деньги сами по себе ничего не могут сделать. Главное, Глаша, человек!

Глаша не ответила. Разговор этот оставил в душе Олексана неприятный след. Он словно увидел Глашу другими глазами, ему стало больно и неловко за нее. Мысленно он несколько раз возвращался к этому разговору, горячо возражал Глаше: "Нет, Глаша, ты не права! Ты много училась, разве тебе не говорили, ради чего живет человек на земле? А если ты сама этого не знаешь, то чему можешь научить ребят? Какую дорогу ты им укажешь? А ведь они верят тебе, ты для них — учительница!" Олексан не раз пытался снова поговорить с Глашей, но она лишь досадливо отмахивалась: "Нашел, о чем рассуждать, у меня вон белье замочено, стирки на целый день, в огороде не полото…"

Олексан выкурил третью папиросу, во рту жгло от крепкого табака. Тщательно затоптав окурок, он занес ногу, чтобы подняться на крыльцо, и остановился, услышав глухую возню в хлеву. Жалобно проблеяла овца, затем все затихло. "Мать, наверное, загнала овец к корове, а там такая духота, корова может насмерть забодать их. Пойти, отделить…"

Овцы испуганно шарахнулись от раскрытой двери, сгрудились в дальнем углу хлева. Олексан шагнул в темноту, чиркнул спичкой. Глухо топоча, овцы кинулись к выходу и выбежали во двор. "Что за черт, тут их целое стадо! — изумился Олексан. — Должно быть, чужие бараны затесались. Осенью, когда молодых барашков начинает неудержимо тянуть к ярочкам, они нахально лезут в чужой двор, и хозяева в эту пору не беспокоятся и не разыскивают их: небось отгуляют свое и вернутся восвояси…"

Олексан распахнул дверь коровника. Из темноты на него двинулась большая, неясная туша. Вполголоса ругнувшись, Олексан успел отскочить в сторону. Мимо него, с чавканьем, выволакивая ноги из густой грязи, грузно прошла чья-то незнакомая корова. Олексан снова чиркнул спичкой, — при неярком, дрожащем свете успел приметить белую залысину на лбу животного и косой надрез-метку на правом ухе. Метка эта показалась ему странно знакомой. "Постой, постой, да ведь это… где я ее видел? — забормотал он, торопливо нащупывая новую спичку. — Это же телка Глашиного отца, ихняя метка!" Спичка дрожала в его руках, когда он приблизился к телке. Сомнений не оставалось: это была телка тестя. В Акагурте, он это знал наверняка, ни у кого не было такой метки, а эту он запомнил. В прошлом году, когда тесть подарил им на день рождения Глаши месячного ягненка, у того на кончике розового ушка тоже красовалась самсоновская метка — косой надрез ножницами…

Его обожгла догадка: "Глашин отец скрыл свою скотину от переписи! Скрыл у своего зятя, уверенный что к нему никто не заглянет!" Олексан в ярости ткнул носком сапога в тугой, неподатливый бок равнодушно жующего животного, бросился к крыльцу, рванул что есть силы за дверную ручку.

— Мать, вставай!

Зоя спросонья испуганно вскочила с постели:

— Олексан, ты? Что случилось?

— Я, я! Встань, говорю, живо!..

Прислонясь спиной к дверному косяку, Олексан рванул ворот душившей его рубахи, с сухим треском посыпались на пол белые пуговки, точно горошины из лопнувшего перезрелого стручка.

— Осто, Олексан, ты с ума сошел! Или стряслась беда какая?

— Чья скотина… в хлеву? — Олексан тяжело двинулся к матери, точно слепой, придерживаясь рукой за дощатую заборку. Зоя ошалело опустилась на постель, от страха у нее зашелся язык. Олексан угрожающе повторил: — Чья скотина в хлеву?

— Олексан, сынок… господи боже, сглупила я, прости меня! Сват Гирой упросил, невиноватая я… Не чужой ведь он нам.

Проснулась Глаша, выпростав из-под одеяла голые плечи, приподнялась на кровати.

— Ой, напугалась я! Олексан, ты еще не спишь?

— Уснешь с вами!.. — Он с грохотом отшвырнул подвернувшийся под ноги стул и кинулся во двор. Выдернув дубовый запор на воротах, настежь распахнул их. В этот момент из-за тучки выглянула луна, и в ее холодном, равнодушном свете во дворе Кабышевых предстала странная картина: по двору мечется мужчина с дубовым колом в руках, дрожащие овцы шарахаются от него, а на цепи рвется, задыхается от собственного лая большая серая овчарка; на крыльце плачут и голосят женщины.

До самого утра по пустынным, тихим луцам Акагурта бродило небольшое стадо, в лунном свете печально и недоуменно поблескивали влажные овечьи глаза. И не понять было бедным животным, что, хотя люди умны и сильны, но очень часто они совершают большие глупости, не умеют пользоваться своей силой и умом…

К Петру Беляеву, где квартировали трактористы, Олексан пришел задолго до восхода солнца. Лицо у него было осунувшееся, серо-землистого цвета, в глазах сквозила смертельная усталость, одежда помята, к сапогам пристала неизвестно откуда взявшаяся в такую сушь бурая грязь. Было похоже, что он всю ночь прошатался неизвестно где, колесил по полям, словно убегая от неведомых преследователей. Стараясь не шуметь, он осторожно прикрыл за собой калитку, дошел до крыльца и медленно опустился на приступок. Уткнувшись головой в колени, просидел некоторое время, не шевельнувшись. Позади него тоненько скрипнула дверь, мягко шаркая валеными галошами, на крыльцо выбрался старик Беляев.

— Эге, Олексан, ты сегодня что-то рано? — сипло протянул старик. — Куда в такую рань? Самое время спать..? А мне вот никак не уснуть, сон бежит от старости. Ушаков с Андреем на сарае постелили, присуседься к ним.

Олексан покачал головой:

— Не до сна теперь, дед…

— Что так? — не унимался старик, с кряхтеньем устраиваясь на приступок возле Олексана. — Хм, тамаша какая… А меня в твои годы, помню, с семью колоколами не могли добудиться. К старости, слышь, самая главная сонная нерва иссыхает, отсюда и бессонница.