Чтение онлайн

Начало смеркаться, когда, наконец, сани доверху были нагружены бумажными мешками с цементом. Васька Лешак с Очеем ушли в станционный буфет "подзаправиться" перед дорогой, сказав Самсонову, чтоб он никуда не отлучался. Быстро угас короткий зимний вечер, к ночи подул резкий, холодный ветер, через дорогу потянулись острые язычки поземки. Самсонов с беспокойством думал о предстоящем пути и в душе ругал Очея с Лешаком. Давно пора ехать, а они черт знает куда запропастились! Будь сейчас день, можно бы и подождать, но пускаться в далекую дорогу среди ночи, в метель — дело не шуточное… Когда в левом грудном кармане чувствуешь тяжесть тугой пачки, в голову лезут всякие тревожные мысли. Уж не сговариваются ли эти парни обокрасть его? Где-нибудь в лесу навалятся вдвоем, кричи не кричи, никто не услышит. А после скажут, мол, сам скатился с воза и попал под сани, не заметили, когда и как… При этой мысли Григорий Евсеич зябко поежился, почудилось даже, будто деньги в кармане зашевелились.

Ветер со свистом проносился по проулочкам, разбойно шел и раскачивал голые, обледенелые ветви тополей, взвихривал и мчал тучи сухого, колючего снега. Над всей этой кутерьмой холодно и равнодушно поблескивали неяркие звезды. Сохрани бог, очутиться в такую погоду среди голого поля, но людям не сидится в теплом углу, гонит их нелегкая туда и сюда, у каждого своя нужда, своя причина. В такие ночи вокруг колхозных ферм кружат волчьи стаи, со злобной тоской втягивая в ноздри запах овечьего пота…

Терпение Григория Евсеича окончательно иссякало, когда, наконец, появились Васька Лешак с трактористом. Оба были заметно навеселе: видать, перед дорогой пропустили по сто граммов.

— Григорий Евсеич, ты тут без нас не растранжирил цемент, — приветствовал Самсонова Васька Лешак и погрозил пальцем. — С тебя станется! Ну ладно, хромай от меня, лезь на мешки… Очей, полный вперед!

За городом на них сразу же навалился тугой встречный ветер вперемешку со снегом. Из-под тракторных гусениц тоже летел снег, ветер подхватывал его и с каким-то злорадным ожесточением кидал на сидящих в санях людей. Самсонов с головой укутался в тулуп, а Василию приходилось туго: полушубок у него был короткий, как ни натягивал его, а ноги все равно оставались на холоде. Тепло от выпитой водки быстро остудилось, у Лешака зуб на зуб не попадал, но он долго крепился. Наконец не выдержал:

— Вот что, Григорий Евсеич, ты давай мне свой тулуп, а сам валяй в кабину, там от мотора тепло и не дует. Иди, иди, троим там не уместиться, слышь?

Самсонов хотел было согласиться, но тут же передумал: жаль было отдавать тулуп. Известное дело, чужого добра никому не жалко, этот Лешак извозит новенький тулуп в цементной пыли или, хуже того, зацепит об гвоздь.

— Не холодно мне. Лезь в кабину сам…

— Черт, думаешь, мне тебя жалко? Старость твою пожалел! Ну, раз не желаешь, хрен с тобой.

Пробравшись к передку саней, Василий осторожно опустил ноги, достал до прицепной скобы, на ходу трактора ловко добрался до задней стенки кабины, загрохал по ней кулаком. Трактор на миг приостановился, Василий юркнул на сиденье рядом с Очеем, через минуту машина снова рванулась вперед, разрезая клокочущую тьму светом двух фар.

Скорчившись на тугих, продолговатых мешках, Самсонов лежал спиной к ветру. Осатаневший ветер выдувал, прямо-таки высасывал из него остатки тепла. Видно, правильно говорят, что старческая кровь не греет, завернись хоть во сто шуб… Григорий Евсеич стал невыносимо мерзнуть, под конец он уже не мог шевелить пальцами на ногах. С трудом поднявшись, он принялся подпрыгивать, стараясь движениями согреть себя, но потом сообразил, что так ему недолго слететь с саней, потому что их то и дело подбрасывало и кидало на заснеженных ухабах. Корчась на проклятых мешках, он пожалел, что не послушался Лешака, но жалеть об этом было поздно: на ходу ему все равно не добраться до кабины, нет у него Васькиной ловкости, кричать же бесполезно, за воем ветра и грохотом дизеля никто его не услышит…

Чувствуя, что окончательно коченеет, Самсонов с трудом дополз до заднего борта, перевалился через него, нащупал конец какой-то веревки и, не выпуская ее из рук, побежал за санями по следу широкого санного полоза. Ветра здесь было меньше, он свистел где-то над головой Самсонова. Пробежав метров двести, Григорий Евсеич согрелся и подумал, что пора и передохнуть. В этот момент кто-то неожиданно сильно тряхнул его за полу тулупа, он споткнулся, выпустил из рук веревку и с размаху ткнулся лицом в снег. Поднимаясь, он успел сообразить, что нечаянно наступил на полу собственного тулупа. Ему показалось, что поднялся он очень быстро, но за это время трактор успел отъехать шагов на двадцать. Теперь, когда его больше не спасал высокий борт саней, мстительный ветер набросился на него с утроенной силон, стараясь опрокинуть на спину. Согнувшись вдвое, Самсонов кинулся догонять трактор, а ветер сек, хлестал его, швырял в лицо и слепил глаза горстями снега, заметал санный след. Бежать по мягкому и сыпучему, как песок, снегу было тяжело, и Самсонов скоро начал задыхаться. Вначале он стал нагонять сани. Огороженный досками высокий борт уже маячил шагах в десяти, но ему тоже никак не удавалось сократить это расстояние. Не будь на плечах Самсонова тяжелого овчинного тулупа, он наверняка догнал бы трактор. Тулуп, казалось, мстил хозяину: полы его обвивались вокруг ног, мешали бежать, — в них запутывался ветер — он оттягивал плечи, прижимал к земле. Но Самсонов даже не думал о том, чтобы скинуть с себя тяжелую, почти пудовую тяжесть. Ослепленный и оглушенный свирепым бураном, задыхаясь от неимоверных усилий, Самсонов стал отставать, Сани неумолимо уходили от него. "Не догнать! Пропаду один…" И он стал кричать: "Сто-о-й, останови-тe-есь! Эге-ге-е-е…" Ветер подхватил и безжалостно швырнул его крик куда-то назад, в поле. Самсонов уже не мог бежать, но он продолжал идти вслед да машиной, качаясь, словно пьяный, и с хрипом втягивая в себя воздух. Потеряв санный след, он понял, что это конец. Из горла вырвался хриплый стон: "Помогите-е-е… Остано-вите-е-е…" Утопая по пояс в снегу, он еще пытался выбраться на дорогу и не заметил, как один валенок завяз в снегу. Через несколько шагов он совершенно обессилел и медленно повалился в снег. Все новые и новые метельные шквалы со свистом проносились над ним, с каждым разом наметая вокруг него холмик сугроба.

Доехав до деревушки на половине пути, Очей выключил сцепление и, не заглушив мотора, пошел к колодцу. Васька Лешак тоже соскочил из кабины, шагнув к саням, заглянул через борт.

— Эй, спекулянт, слезай, пока не превратился в мороженную треску!

Не получив ответа, Васька ругнулся, думая, что Самсонов уснул на мешках. Подтянувшись на руках, он перемахнул через борт и изумленно присвистнул: в углу валялась пустая котомка. Самого Григория Евсеича не было. "От черт, не иначе как отстал! — встревоженно подумал Лешак. — Вывалился, как коровий ошметок!" Сквозь метельную заваруху на свет фар выбрался Очей. Васька подскочил к нему:

— Пошевеливайся, рыбий глаз! Живо развертывай машину на сто восемьдесят градусов, спекулянт потерялся!

Отцепив тяжело груженные сани, на предельной скорости ринулись в обратный путь. Старый след успело замести, Очей вел машину по еле заметным дорожным знакам. Васька Лешак всматривался в дорогу, то и дело счищая свободной рукой слепящую наледь с ветрового стекла. Заметив подозрительный предмет, он дергал тракториста за плечо:

— Стоп, стоп! Что это там справа, на снегу? А, черт, пень старый… Двигай дальше, рыбий глаз!.. Беда с этими торгашами. Торговали — веселились, подсчитали — прослезились! Как в оперетте, мать его…

Он первым приметил Самсонова. Не самого его, а торчавший из-под снега воротник тулупа. Еще полчаса, и воротника тоже не стало бы видно… Вдвоем разгребли снег, на руках дотащили Самсонова до трактора и с трудом втиснули в кабину. Для третьего в кабине места не осталось, Васька кое-как протиснул одну ногу, уперся на нее, крепко ухватился руками за бортик кабины и крикнул Очею:

— Дуй, не стой, до деревеньки!

Словно осердясь за лишний перегон, трактор с ревом развернулся на небольшом "пятачке" и двинулся в обратный путь. На свет его фар почти горизонтально к земле летели тысячи снежинок, машина со звериным урчанием шла в сплошной метельной мгле.

Всю дорогу до деревушки Васька молчал, из последних сил цепляясь за кабину. Левая его рука, казалось, совершенно онемела, пальцам было больно, порой Ваське казалось, что он вот-вот рухнет на стальную ленту гусеницы, и прощай жизнь молодая… Наконец фары осветили полузанесенные снегом строения. Сильно оттолкнувшись ногой, Васька спрыгнул на ходу и побежал к ближайшему домику. Ему долго не открывали, видимо, опасаясь, что среди ночи ломятся пьяные. Наконец хозяин отодвинул засов на дверях, засветил висевший в сенцах фонарь. Глухо стонавшего Самсонова волоком втащили в избу, уложили на полу. Васька Лешак спросил у хозяина:

— В этой вашей дыре хотя бы фельдшер водится? Быстро его сюда! — Стянув с левой руки задубевшую варежку, сквозь зубы простонал: — М-м, пальцы…

Накануне Кудрину позвонили из райкома, чтоб приехал к десяти утра. Выехал он с рассветом — были в райцентре и другие дела.

Вороной жеребец-трехлеток шел, легко приплясывая, то и дело вытягивал шею, прося отпустить поводья. На широком, хорошо проторенном большаке Харитон ослабил вожжи. Почувствовав свободу, жеребец весь вытянулся и пошел шибкой рысью. Из-под копыт на Кудрина летели твердые комья снега. Он поднял воротник и отвернулся. Мелькали телеграфные столбы с монотонно гудящими проводами, по пояс занесенные снегом сосенки, на раскатах и ухабах легкая кошевка гулко ударялась о твердую, сбитую сотнями копыт и полозьев дорогу. На третьем километре жеребец начал всхрапывать, заметно убавил ход, бока глянцевато почернели от пота. Кудрин улыбнулся про себя: "Эге, браток, выдохся? Скоро ты, скоро… Молодой, глупый, не рассчитываешь своих возможностей. Среди людей тоже случается такое: иные берут на ура, годик-другой ходят в героях, а потом, глядишь, переходят на шаг. Штурмовщина, браток…