Чтение онлайн

— Харитон Андренч, на ферме вода уже на вершок поднялась. Если не загородим ей дорогу, совсем зальет!

В сильном возбуждении он не замечал, что громко кричит. Кудрин в ответ тоже крикнул:

— Как ты ее теперь задержишь, поздно! Надо было раньше об этом думать!

— Десять лет такого паводка не было!.. Попробуем бульдозером подтолкать землю, будем дамбу усиливать! По другому руслу пустим!

— Давай! Только осторожнее там…

Кабышев кивнул и нырнул в темноту. Кудрин вырвал из чьих-то рук зажженный фонарь и побежал внутрь фермы. В самом конце длинного и темного прохода мелькали огни, слышались голоса, высокий женский голос в отчаянии кричал: "Да иди ты, иди, бестолковая! Ой, сердце мое! Дурочка ты, Милка-а-а…" Молодая корова-первотелка, ошеломленная криком и шумом, бестолково металась из угла в угол, не понимая, чего от нее хотят. Дрожа всем телом, пригнув голову с большими острыми рогами, она тревожно всхрапывала и жалась к стенке. Человек пять-шесть мужчин, размахивая руками и крича наперебой, пытались направить ее к выходу, а Параска со слезами в голосе уговаривала свою любимицу: "Милка, Милка, сдурела совсем! Иди же, иди-и-и…" Кудрину оставалось сделать шагов десять, когда обезумевшая от страха корова, коротко промычав, вскинула голову и, напрягшись всем телом, бросилась вскачь по коридору. В сознании Харитона в какую-то долю секунды мелькнуло: "Фонарь! Здесь сухое сено…" Вытянув в сторону руку с горящим фонарем, метнулся вправо, и в этот момент что-то острое ударило его в левую часть груди, отбросило назад. Харитон упал, ударившись затылком о кирпичную стойку.

…Очнувшись, он медленно раскрыл глаза, стараясь понять, где он. С потолка ослепительно била в глаза электрическая лампочка, где-то сухо и четко отстукивали ходики. На белоснежных стенах — яркие плакаты. И тишина, странная тишина. Опершись на правый локоть, Кудрин хотел приподняться, но левый бок точно обожгло раскаленным железом. Застонав от боли, он повалился на спину. Спустя некоторое время он почувствовал, на лице прикосновение чьих-то пальцев. С трудом разлепив веки, он близко увидел Галино лицо. Она плакала… Харитон облизал языком пересохшие губы и, с трудом переводя дыхание, сказал:

— Галя… милая Галина… не надо плакать… Со мной ничего не случилось… все в порядке… Сейчас я встану…

Галя еще ниже склонилась к нему, горячо зашептала:

— Ой, не надо вам вставать, Харитон… Харитон Андреевич, не надо! Я сказала, чтоб сюда никто не заходил, а то будут мешать… Скоро должен прийти фельдшер, он сделает перевязку. Только не надо двигаться, снова пойдет кровь. Хорошо, что у доярок оказалась аптечка, я присыпала рану стрептоцидом…

Харитон усмехнулся:

— Не узнаешь, где тебя погибель ждет… На фронте фашистские "тигры" ни черта не сделали, а тут корова едва на тот свет не спровадила. Смешно…

— Ой, Харитон Андреевич, вам не надо много говорить, я боюсь. Лежите спокойно, возьмите под голову вот это… — Скинув с себя вязанную фуфайку, она приподняла его голову и с величайшей осторожностью подложила мягкую, еще с живым теплом фуфайку. Потом она неслышными шагами ушла за дощатую перегородку, вернулась с эмалированной кружкой, полной воды, поднесла к губам Харитона. Она повторяла шепотом одни и те же слова, словно заговаривала его. — Только не надо двигаться, лежите спокойно… Не надо двигаться…

— А как… там? — указав глазами в сторону завешенного окна, спросил Харитон.

— Уже сделали, все сделали. Всю скотину перевели в другое помещение, трактористы поднимают дамбу. Там Кабышев на бульдозере… Воду отвели… Все хорошо, не надо об этом думать.

Харитон долго смотрел на ее милое и озабоченное лицо, затем очень серьезно проговорил:

— Послушай, Галя… если бы ты разрешила мне сейчас подняться, я мог бы тебя поцеловать?

Она задышала часто-часто, будто собираясь расплакаться, и прошептала прерывисто и чуть слышно:

— Не надо подниматься… я сама… сама…

Тень от ее головы закрыла ослепительно-яркую электролампочку, волосы ее засветились, горячие, робкие губы прижались к губам Харитона.

Земля, освободившаяся от снега, просыхала с каждым часом. Река угомонилась после хмельного буйства. Лишь кое-где по берегам виднеются следы ее разбушевавшейся удали: неведомо откуда выхваченные бревна, занесенные песком сучья, а на ветвях прибрежных ив выгоревшими флажками колышутся пучки соломы.

По ту сторону реки строгими рядами выстроились трактора и прицепные машины: их осматривала комиссия, прибывшая из района. Проверяли готовность к севу. Харитон Кудрин сам водил членов комиссии, показывал хозяйство, объяснял и выслушивал замечания. После того как вернулись в контору, секретарь райкома обратился к нему:

— Ну, хорошо, будем считать, что техника у вас готова. А люди, дорогой товарищ председатель, как люди? Техника сама по себе ничего не делает, железо без человека мертво, просто груз металла!

— Люди тоже готовы. Хороших механизаторов подобрали, один к одному, орлы и соколы!

Секретарь кивнул головой, усмехнулся:

— Хм, орлы! Посмотрим, как они полетят, твои орлы! Самому главному орлу крыло перешибли, а? Ты не обижайся, Харитон Андреевич, но услышав о твоем увечье, я от души посмеялся: это же надо такое, корова подняла председателя! Вот, думаю, будешь разиней, так тебя и ягнята насмерть затопчут!

Заметив, что Кудрин смутился, секретарь примирительно добавил:

— Ничего, Харитон Андреевич, правильно в песне поется, что в нашей жизни всякое бывает. Ферму отстояли, вот что хорошо.

Подождав, когда в кабинете председателя они остались вдвоем, секретарь осведомился:

— Что-нибудь узнали по тому письму?

Кудрин нахмурился, нехотя стал рассказывать.

— Кое-что прояснилось… Пока я лежал с рукой, прибегал к Тимофею Куликову, нашему парторгу, парень из Бигры, сын Шахтина. Отец его от колхоза отбился, плотничает на стороне, шабашничает, одним словом… Так вот, прибежал к Куликову и рассказал все как было. Шахтин собрал к себе двух-трех таких же, как сам, мужиков-бегунков, и сообща сочинили письмо. А чтобы по почерку не признали, кто писал, заставили под диктовку писать мальчонку. Припугнули, конечно, чтоб молчал… А он возьми да и все передай Куликову. Я, говорит, пионер, хочу быть, как Павлик Морозов. Идейный пацан!

— Ох, молодец, eй-бoгy! — оживился секретарь и принялся возбужденно вышагивать по тесному кабинету. — Молодец! Как это говорят у нас в народе? Из корней ольхи, бывает, вырастает гибкая ива, так?.. Чем же ты так обидел этого Шахтина и его дружков?

— В письме же было прямо сказано, что я насаждаю в колхозе армейскую дисциплину, разве забыли? — усмехнулся Кудрин. Погасив улыбку, жестким голосом продолжал. — Мы у них с осени обрезали огороды. Решили так: раз вы к колхозу задом, так и колхоз к вам спиной. Сами колхозники попросили. Кроме того, запретили пользоваться колхозными пастбищами. Видят, что прижимают со всех сторон, ну и стали огрызаться, в наступление перешли…

— Правильно сделали! Я имею в виду вас… Черт возьми, прямо диву даешься, как всякая сорная трава до последней возможности цепляется за землю! Полезные человеку культуры приходится терпеливо насаждать, ухаживать, а всякая дрянь трава стихийно прет. Многовековое приспособление к условиям… Человек тоже в силу многовековой привычки держится за землю, но вот что самое интересное: пока в его распоряжении пять-десять соток, он ведет себя вполне нормально. Но стоит ему стать владельцем сорока-пятидесяти соток, и он теряет голову, в нем просыпается древний зверь — нахальнейший дух нажины. Конечно, в наших условиях крестьянину без личного огорода пока нельзя, без земли он не может, это у него в крови от рождения. Неистребимая тяга к земле живет в нем! Нам надо направить эту любовь, эту тягу к земле по правильному руслу, чтоб человек любил не свой поршивый клочок землицы, а всю нашу общую, народную землю!..