Чтение онлайн

— Глупенькая ты, Глаша! Какое же у тебя сердце: молчать о таком! Знаешь, сейчас ты рассказала, и я… мне стало как-то… Нет, просто не знаю, как сказать тебе. Подумать только — у нас будет сын!

— А вдруг — девочка?

— Все равно, Глаша, сын или дочь, мне будет дорог наш малыш! Ну, Глаша, ты у меня просто молодец!

Всю вину за прошлые ссоры и неурядицы он взял на себя. Да, он виноват и во вчерашней ссоре, теперь ему стыдно за свою глупость; да, он говорил Глаше тяжелые, обидные слова, пусть она простит его за все, все. И как он тогда не догадался, что Глаша готовит приданое будущему ребенку! А он, Олексан, в ярости швырнул это приданое себе под ноги!

Под несвязный и горячий шепот Олексана Глаша незаметно уснула. Голова ее лежала на руке мужа, ему было неудобно, но он не убирал руку. Глаша дышала ровно и глубоко, а в это время где-то в утробе ее жил и двигался маленький человек — тот, который будет носить его, Олексана, фамилию и продолжит род Кабышевых.

В соседнем доме — у Кудриных далеко за полночь слышались голоса: должно быть, тетя Марья с сыном встречали и провожали запоздалых гостей.

А Олексан лежал и думал, что вот в эту ночь в их дом вошел еще незнакомый, но такой желанный человек. Никто пока не знал и не видел его в лицо, но ему были рады, он уже жил среди них!

В конце мая с веселым громом прошумели теплые ливни, и буйно зазеленели, зацвели сады в Акагурте. Здесь любят сажать деревья вокруг своих жилищ: одни увлекаются яблонями, вишней, черемухой, а другой возьмет и обсадит свою усадьбу березками, молодыми липами да тополями: что ни говори, а живое дерево — оно красит улицу, есть на чем отдохнуть глазу. В середине лета, когда на тополях распускаются сережки, можно подумать, что над деревней бушует снежная пурга: крутится, пляшет на ветру бесчисленное множество белых пушинок, возле домов, в придорожных канавах лежат легкие ватные сугробики, стоит дунуть малейшему ветерку, как эти сугробы взлетают ввысь, а с тополей срываются все новые тысячи и тысячи невесомых пушинок-снежинок. Играет на акагуртских улицах безмолвная метель — цветут тополя!

Выждав свой срок, белой камской пеной расцветают черемухи, и по вечерам на холме Глейбамал, где бывают игрища молодежи, девушки чуть грустно поют:

А вот уже повсюду — и в садах, и на лугах, сменяя друг друга, начинаю? цвести и другие деревья, кусты, травы. Даже малая былинка-травинка спешит оставить после себя на земле зернышко или семечко, чтоб на следующий год проросла из земли точно такая же былинка-травинка. И так из года в год, из года в год…

Акагуртскому председателю в этом году, пожалуй, было не до всеобщего цветения. Весной, в самую пору дружного таяния снега, на фермах кончились корма. Василий Иванович день-деньской разъезжал по соседним колхозам, выпрашивал взаймы то воз соломы, то машину-другую фуража. Но уж коли своего нет, чужим сыт не будешь. Председателя вначале за глаза, а потом и не таясь стали поругивать: мол, к чему было сдавать государству столько хлеба, — если заранее было известно, что сами останемся без фуража? Осенью в газетах расписывали, уж и не знали, как хвалить-нахваливать, что акагуртский колхоз по сдаче хлеба идет первым в районе-, берите пример с него! А толку что? Вот и вышло, что одной рукой сдавали, а другой подаяния просили! Кому нужна такая слава?

Председатель вначале пробовал оправдываться, дескать, он тут ни при чем, районное начальство скопом навалилось: сдавай хлеб, и баста, там видно будет! Но на фермах от этого кормов не прибавилось, председателя продолжали ругать, и он махнул рукой. Если раньше ему случалось выпивать по нужде или по случаю, то те-перь не проходило дня, чтобы был без "друзей в голове". А уж там известное дело: первую чарку человек выпивает сам, а вторая сама пьет его… Акагуртцы невесело шутили: "Наш председатель с вечера Пьян Иваныч, а с утра Похмель Иваныч…"

Дела в колхозе шли все хуже да хуже. Но в этом вина была не только Василия Ивановича. К тому моменту, когда его избрали председателем, акагуртский колхоз был небольшой, всего две бригады. Прошел год, и люди с облегчением вздохнули: кажется, на этот раз председателя выбрали удачно. На трудодень получили по полтора килограмма хлеба и по три рубля денег. На следующий год прикидывали выдать по полтиннику на трудодень. Колхоз до войны ходил в передовых, но в годы войны сильно захирел, и вот спустя немало лет про акагуртцев вновь стали писать в газетах, на каждом районном совещании поминали добрым словом. И кто знает, как бы оно пошло дальше, но в один прекрасный день вызвали Василия Ивановича в район. Приняли ласково, не забыли справиться о здоровье, а потом ошарашили: "Будем укрупнять ваш колхоз, Василий Иванович! Довольно вам жить пан-баронами, возьмите, а точнее, примите к вашему столу соседей! Укрупняйтесь!" — "С кем?" — "Примите в свою семью Бигру, Красный Яр, Ласточкино, Дроздовку, Поршур…" — "А не слишком ли много?" — осторожно спросил Василий Иванович, хватаясь за сердце. "Нет, в самый раз! — отрезало начальство. — Мы тут прикинули и решили именно в таком разрезе. Без всяких проволочек проведите общее собрание и проверните этот вопрос, но предупреждаем, чтоб все было в полном порядке, без этих самых… излишних дискуссий!" Василий Иванович заикнулся было о том, что чрезмерное укрупнение лишь повредит делу, но его сурово оборвали: "Ты что же, не признаешь указаний из центра? Раз сказано — укрупняйтесь, так оно и должно быть! Рассуждать и разводить антимонию мы вам не позволим, ясно?" Василий, Иванович понял, что, действительно, "разводить антимонию" с начальством бесполезно, должно быть, им сверху виднее, а если начнешь противиться… Нет, тут одним строгачом не обойдется.

Спустя несколько дней после этого разговора в районе появился укрупненный колхоз "Заря", куда влились семь колхозов. В четырех из них дела шли неплохо, могли бы потягаться с акагуртским колхозом, а вот остальные три в районных сводках прочно сидели в последней пятерке. Замыкал же эту пятерку бигринский колхоз.

От Акагурта до Бигры рукой подать, километра четыре, не больше. Деревня большая, дворов двести, вольготно расположилась она возле леса, на отшибе от большой проезжей дороги. За бигринцами издавна укрепилась слава отчаянных "торгашей". В районном центре каждое воскресенье собирается шумный базар, половина людей в нем — бигринские. И чем только не ухитряются они торговать: весной тащат на базар грабли, кадушки, топорища, летом бойко торгуют медом, калиной-малиной, яйцами, а осенью от базарной площади за версту слышен аромат бигринских яблок, на возах грудится всевозможная огородная благодать. Зимой, казалось бы, самое время отдохнуть бигринским "купцам" от трудов, да где там: тащат на рынок деревянные лопаты, березовые веники, масло, тот же мед, ребячьи саночки, отделанные под всамделишные кошевки… Приезжий человек при виде всего этого, конечно, умиляется: "Гляди-ка, живут люди! Должно быть, колхоз ваш богатый?" В ответ бигринцы прячут в бороды ехидные улыбочки: "Живем, слава богу, потихонечку да помаленечку. А колхоз что, колхоз тоже, кхм, само собой… Ничево-о…" Бигринцев хлебом не корми, только дай поторговать, допусти до базара, уж там-то они своего не упустят! Своего товара нет — походит, полюбуется, как другие торгуют, и тем доволен! На всякое рукодельное ремесло способны бигринцы, да вот беда: коснись дело до колхозной, общественной нужды — каждый норовит за спину соседа задвинуться. Сгори целый свет, лишь бы он был согрет! А повелось это баловство не сегодня и не вчера: еще деды и прадеды нынешних бигринцев научились промышлять кто чем может. Кормил, поил и одевал бигринцев издавна лес. До революции здешними лесами владел миллионер Ушков, сам он в своей вотчине показывался раз в три года, а то и того реже, зато лесничие верой и правдой служили своему хозяину, зорко берегли лесное добро. Земли в этих местах неважные, посеешь рожь, а из земли прет хвощ; нужда-то и научила бигринцев кормиться за счет леса. По ночам валили деревья, тайком вывозили, обделывали, все шло в работу, от корья до последнего сучка. В каждом хозяйстве своя мастерская: в одном выделывают лопаты да грабли, в другом гнут полозья, дуги, коромысла, в третьем бондарничают…

Везут все это на продажу, а поди узнай на базаре, как и откуда оно взялось! После революции бигринцы и вовсе прибрали лес к своим рукам: "Хо, теперь сами хозяева, руби, мужики, на наш век хватит, а не хватит, так останется!" Лес давал им и дрова, и деловой материал, и сено для скотинки. А коли корм даровой, отчего же не держать скотину? Если во дворе у мужика меньше десяти овечек, кто же виноват в этом? Выходит, сам хозяин нерастороплив, лень ему привезти лишний воз дарового сена… Через скотину многие бигринцы переключились на новое ремесло: выделывали шубную овчину, катали валенки. И уж совсем в редкость было хозяйство, в котором не держали бы пчел: в лесу липы пропасть, взятка богатая, с каждого улья выкачивали по три-четыре пуда душистого липового меда. Словом, как-то незаметно бигринцы отошли от землепашества: дело это ненадежное, урожай то ли будет, то ли нет, а лес — он не подведет, завсегда прокормит. Кое-как, с грехом пополам поковыряют свои поля, хуже того посеют, а после притворно плачутся: "Шабаш, ничего у нас не получается… Земля наша, видите ли, никудышная, одна маяча с ней…"

К моменту укрупнения бигринский колхоз должен был выплатить государству триста тысяч рублей всевозможных долгов и ссуд, и потому "купцы" очень даже охотно изъявили желание породниться с богатым акагуртским колхозом: мол, вы, братцы, помолотите, а мы поедим! Укрупненному колхозу пришлось расплатиться с долгами прежних маломощных артелей, и в конце года акагуртцы вместо рубля получили на трудодень по 30 копеек: сыпь всем поровну, чего там разбираться, не стоит старое ворошить, нынче все равны! Зато бигринцы были как нельзя довольны таким оборотом дела: раньше, бывало, что ни собрание, что ни совещание в районе — честили бигринский колхоз по всем статьям, — только и слышно было: "Бигра" да "Бигра", а нынче прямо на них пальцем не указывают, ругают колхоз "Заря"…

Вот тогда-то и обнаружил Василий Иванович, председатель укрупненного колхоза, что вино очень даже способствует забвению всяческих неурядиц и даже помогает обретать некое душевное равновесие.

Посмотреть со стороны — человек вроде бы старается, хлопочет о колхозных делах, на собраниях выступает, народ призывает трудиться не покладая рук, а в, глазах застыла тоска и полное равнодушие. Какая-то очень важная гайка ослабла в человеке, пропал всякий интерес к работе, и уже не радовали его успехи, не печалили просчеты. Случается, стоит в лесу дерево, одно слово — красавец, богатырь среди других, а подойдет к нему человек, постучит обухом по стволу и уходит прочь. На другой день глянь — лежит красавец на земле: хоть и не было бури, а его выворотило с корнями. Оказывается, одна видимость была богатырская, а сердцевина давно трухлявая…