Чтение онлайн

– Генри и Силья сначала жили на Лоуренс-авеню, – тихо произнес Пол, кивнув в сторону одной из боковых улиц.

Руби даже не повернула головы.

Близ железнодорожных путей и реки Гудзон мы свернули на главную дорогу, и Пол прибавил скорость. В отдалении, у противоположного берега реки, виднелись стоявшие на якоре корабли – несколько дюжин, а может, и больше.

– Что это за корабли? – спросила я.

– В основном находящиеся в резерве военные суда. Правительство использует их для хранения зерна и другой продукции, но, если возникнет необходимость, вспомнит об их прямом назначении. Местные называют их «нафталиновым флотом».

Я вывернула шею, чтобы еще раз посмотреть на уплывавшие из вида корабли, и краем глаза заметила, что Руби прислонилась к двери. Ее голова была опущена, а глаза закрыты.

Глядя на Гудзон, мне почему-то казалось, что он больше озера Мичиган, к которому я так привыкла, хотя на самом деле это было не так. Широкая река словно не касалась своих берегов. Они напоминали мне дальних родственников, с которыми ты никогда не встречалась, хотя и знала об их существовании.

Может быть, такое впечатление складывалось потому, что я находилась в машине? А если бы вошла в воду и, прикрыв глаза рукой, посмотрела на видневшийся вдали «нафталиновый флот», возможно, тогда река показалась бы мне такой же безопасной и знакомой, как родное озеро? Но нет. Я никак не могла отделаться от ощущения, что если зайду в эту реку, то непременно утону.

На стоянке перед похоронным бюро мы увидели с полдюжины автомобилей, среди которых я сразу же заметила «шевроле» Джин Келлерман.

У дверей нас встретил мистер Вагнер. Своими маленькими бегающими глазками он напомнил мне испуганного кролика.

– Мне жаль, но здесь… много посторонних, – обратился он к Полу. – Я могу послать за полицейскими, если хотите. Они проследят за порядком и выдворят нежелательных гостей.

Пол решительно покачал головой.

– Пусть делают что хотят. Нам они вреда не причинят.

Прижав Пи Джея к груди, я последовала за Полом, Руби и похоронным агентом внутрь здания.

В холле уже собрались журналисты. При виде Пола они тут же ринулись к нему со словами соболезнований и просьбами уделить им хотя бы пару минут. Почти все держали наготове ручки и блокноты, двое вооружились камерами. Взяв меня и Руби за руки, Пол прошел мимо них. Джин Келлерман пыталась поймать мой взгляд, но я отвернулась.

Мистер Вагнер что-то резко сказал столпившимся репортерам и, закрыв дверь, ведущую в главный зал, поспешил за нами.

Взглянув на гроб, установленный на постаменте, Пол одобрительно кивнул похоронному агенту и, отойдя в сторону, закурил. Мистер Вагнер присоединился к нему, и они приглушенно о чем-то заговорили, почти соприкасаясь головами.

Я тоже подошла к гробу. Любопытный Пи Джей попытался вырваться из моих рук, потянувшись к покойнику, однако я отпрянула и встала так, чтобы малыш заинтересовался цветами в вазах и мог потрогать лепестки тигровых лилий и цветки перекати-поля.

Рассматривая Генри, я заметила, что сейчас его сходство с Полом было не таким разительным, как прежде. Волосы были небрежно зачесаны на правую сторону, лицо приобрело желтоватый оттенок, и все же худощавая фигура с узкой талией и длинными ногами очень напоминала фигуру Пола.

Внезапно я представила мужа без одежды. Дома он частенько ходил нагишом, и особенно любил по утрам стоять перед окном гостиной, потягивать кофе и смотреть на залив. А я в это время готовила завтрак и любовалась совершенной формой его бедер и упругих ягодиц.

Находясь у гроба Генри, с ребенком на руках, я почувствовала, как мое лицо обожгла краска стыда от столь непристойных мыслей, и отвернулась. Оглядевшись в поисках Руби, я заметила ее в углу зала: я ожидала, что девочка подойдет к гробу, но она стояла не шелохнувшись, скрестив руки на груди. Лоскутная сумка на длинном ремне покоилась на бедре.

– Руби? – Я подошла к ней, желая тронуть за руку или откинуть волосы со лба, чтобы хоть как-то выразить свое сочувствие, но взгляд ее, устремленный вдаль, мимо меня, говорил о том, что мне лучше держаться подальше. – Тебе что-нибудь принести? Стакан воды например?

Руби отрицательно покачала головой и принялась изучать свои кеды.

Я не знала, что еще сделать, поэтому встала рядом с Полом, приготовившись встречать тех, кто желал проститься с Генри.

Стоя в душном помещении и глядя прямо перед собой, Руби старалась ни о чем не думать, хотя остановить поток мыслей было невозможно.

Она не верила в загробную жизнь, но знала, что, если думать о покойных хорошо, они могут стать утешением, как если бы теплые мысли вернули им живое, теплое тело, и тогда складывалось ощущение, что они рядом и дышат одним воздухом с живыми. Так на протяжении многих лет Руби думала о своей бабушке. Так она могла бы поступать со всеми, кто был ей дорог и кого уже нет в живых.

Сейчас она могла бы подумать так же об умершем отце, но не стала.

Руби вспомнила похороны бабушки, которые состоялись в финской лютеранской церкви в Бруклине. Бабушка всегда носила серебряный медальон на цепочке, в котором хранились фотографии дочери и внучки, и, прежде чем закрыть крышку гроба, пастор спросил Силью, не хочет ли она забрать медальон.

Мать отрицательно покачала головой.

– Tytar, – легонько коснулся ее руки пастор, – я посоветовал бы вам забрать украшение вашей aiti. В земле от него не будет проку, но оно станет памятью для вас и вашей маленькой tytar. – Он посмотрел на Руби своими полными сострадания голубыми глазами и настойчиво произнес: – Если вы не заберете его, Силья, то наверняка будете об этом жалеть. [9]

И тогда мать передумала и кивнула. Пастор снял медальон с шеи бабушки и передал матери, а та убрала его в сумку.

За все прошедшие с того дня годы Руби ни разу не видела, чтобы мать надевала медальон. Он так и лежал нетронутый в ее шкатулке с украшениями. И все же Руби считала, что пастор был прав. Хорошо, что кулон хранится в доме.

Как же опечалилась бы бабушка! Нет, не из-за того, что Силья не носила медальон, а из-за недавних событий, произошедших в их семье.

Если и существует рай, то бабушка наверняка находилась там, ведь за всю свою жизнь она не совершила ни одного скверного поступка. На еврейском языке скверный поступок называется «aveira». Когда Руби жила на Лоуренс-авеню, ей рассказала об этом одна из соседских девочек. Девочку звали Сара, и она была единственным еврейским ребенком в округе. Руби и Сара подружились, поскольку ни у той ни у другой не было братьев и сестер. К тому же Руби была единственной финкой в округе, а это почти то же самое, что быть еврейкой.

– Aveira – это противоположность mitzvah, – объясняла Сара. – Но не полная противоположность, потому что mitzvah – это любое доброе дело, а аveira – особенный грех.

– Например? – поинтересовалась Руби. – Что за особенный грех?

– Ну, например, когда отбирают подаяние у бедных. И всякие глупости из Библии. Вещи, которые люди давно уже не делают. Раньше считалось грехом возводить алтарь из камней, вытесанных с помощью металлических орудий.

Руби задумалась.

– А как насчет убийства? Убийство считается аveira?