Чтение онлайн

Казацкий отряд догнал стрельцов на Раковой Косе. Вначале казаки приказали стрельцам повернуть назад, но те отказались, сказали, что идут они по атаманову слову. Тогда по знаку есаула бросились казаки с саблями на стрельцов. Рубили их, бросали в воду, топили на месте, чтоб ни один не дошел до Астрахани. Спохватились стрельцы, да поздно: лишь некоторые успели покаяться — решили вернуться, остальные полегли под казацкими саблями. Всех жителей городка собрали на соборной площади, и Разин говорил к ним речь: «Все вы свободны отныне. Нет у вас больше ни начальников, ни черных людей, нет богатых и нищих, все братья, все ровня меж собою!» Плакали сирые и убогие, тянулись едва прикрытые рубищами к своему избавителю, к Степану Тимофеевичу. Конец теперь налогам и мздоимству! Конец неправедному суду, конец корыстолюбивым купчинам я стрелецким начальникам — псам гладным!

Казаки ввели в городке свое казацкое управление — круг. Любой человек приходи на круг, говори что хочешь и не боись воеводской опалы да батогов. Все холопьи кабалы были сожжены, а холопы выпущены на волю, всех должников вызволили из долговой ямы и отпустили восвояси. Не по царским законам, не по уложению царя Алексея Михайловича судили теперь в Яицком городке, а по слову казачьего круга. Беглые люди впервые за долгие годы скитаний и мытарств свободно вышли на улицы городка.

А на другой день по городу побежали глашатаи с криком:

— Все на дуван! Все на дуван! Наказ атамана Степана Тимофеевича!

Тянулись люди снова на главную площадь городка, а туда казаки волокли уже всякую рухлядишку: платье из хоромов Яцына, дорогую посуду и ковры кызылбашские из палат разоренных гостей и государевых людей, каменья драгоценные, меха, где находили. Принесли и казну здешнюю государеву. Все добро было разложено по лавкам, и начался дуван.

Каждый казак, каждый житель городка получил свою долю. Кто шубу, кто порты, а кто ковер; делили и посуду, и съестное, и питье. Не обделили никого. Даже самый последний горемыка, кормившийся у церкви божьей, получил какое-нибудь добро. Голутва приоделась в дворянские и купеческие одежды, пила-ела на серебре. Как дети, радовались они, благословляли казаков, а те тоже ликовали, но и дивились немало сами. Вот ведь что придумал атаман. Вот тебе и поход за зипунами. Здесь уж не зипунами пахнет, когда целый город дуванят. Все перевернул вверх дном батюшка Степан Тимофеевич. Кто был нищ и убог — стал вровень с другими, а богатый да сильный теперь уподобился «голым» людям.

Степан сам руководил дуваном, чтобы все было по справедливости. И когда видел, какую радость приносит дуван людям, сам он светлел и отмякал. Подходил, шутил с одаренными людьми и видел, что не в вещице дело, не в рубахе или портах, а в том, что не забыли человека, выделили, уважили, поставили его вровень со всем миром. Оттого и благословляли его забытые да сирые, холопы и беглые, кабальные и опальные.

Но не забывал Степан и свое атаманское достоинство, принимал величанье батюшкой и спасителем, упивался своей силой и властью, свирепел, когда перечили ему.

Степан не заглядывал далеко вперед. Сегодня он сам на вольной воле, в кругу своих друзей и товарищей — с есаулами, сотниками и всем казацким кругом. Попробуй возьми его в степной глуши за крепкими стенами Яицкого городка, когда каждый простой здешний человек готов за него сложить свою голову. Хоть день, да его. Вырвался сокол на волю, гнет жизнь по себе. А что будет завтра… Так до завтра еще дожить надо. Так и народ вокруг него упивался своей силой, хмелел от власти, не заглядывал вперед, а если и заглядывал, то не очень-то опасался, хуже, чем было, все равно не будет.

Через несколько дней вдруг притащили к нему голутвенные двух оставшихся в городке боярских людей. Кричала голутва, что боярские люди со стрельцами в заговоре и хотят его, батюшку, извести. Степан сидел в это время в яцынских хоромах с есаулами за ествой и питьем. Помрачнел атаман, хмуро, волком, посмотрел на боярских людишек,

— А ну говорите, с кем замышляли черное дело на вашего атамана и отца родного?

Боярские людишки бухнулись в ноги, закричали, запросили милости. Зыркнул на них Степан, будто огнем прожег:

— А ну-ка, дайте им прута раскаленного, чтобы побыстрей языки развязали.

Пир продолжался, а со двора скоро раздались вопли. С пытки огнем людишки признали заговор и назвали стрельцов-заговорщиков. Казаки бросились по дворам, что указали людишки, вытащили стрельцов. Их тоже жгли железом, а потом по приговору атамана, есаулов и всего Войскового круга казнили смертью за то, что подняли руку на простых людей и хотели вернуть старые порядки.

Просто это было, да и как иначе. Если ты идешь против государя и воевод, тебя порют и вешают. Если твоя сила и против тебя идут боярские люди, поворачивают обратно в воеводское да боярское ярмо, то ты бьешь, рубишь головы, сажаешь в воду, бросаешь с раската — по казацкому приговору, с народного одобренья.

Стрельцов схоронили. Пир в хоромах Яцына закончился далеко за полночь.

Приближалась осень 1667 года. Разин не торопился двигаться с места. Да и куда казаки могли податься в осеннюю непогодь, а позднее — в зимнюю стужу. Не умели они воевать под дождем да в метелях. Не их это было казацкое дело. Сколько раз уже рассыпались их военные замыслы при наступлении первых холодов.

Сейчас главное было отсидеться в городке до весны, перезимовать. Но отсидеться было трудно. Со всех сторон бежали к Разину люди, несли недобрые вести. В поволжские города прибыли стрелецкие подкрепления. В Астрахань был послан новый воевода князь Иван Семенович Прозоровский, а с ним боевой же воевода князь Семен Иванович Львов. Недоволен был царь Хилковым, что пропустил тот казаков на Яик, не перенял в пути. Теперь на князя Прозоровского была большая надежда. Шло с князем в Астрахань четыре приказа московских стрельцов, да солдатского строя полковник с начальными людьми. Вез с собой Прозоровский пушки и гранаты и весь пушечный запас. А следом за ним подвигались из Симбирска и из иных городов, с Самары и Саратова, служилые пешие и конные люди.

Был объявлен приказ и по Астрахани. Наказывалось быть в приказной палате всем астраханским, ногайским, едисанским и юртовским мурзам и всем татарам, а также астраханским дворянам, детям боярским, головам стрелецким и всем стрельцам и солдатам. Все Поволжье и Астрахань поднимали против Степана Разина московские воеводы. Прочные заслоны поставили вокруг Дона и между Доном и Царицыном. Переняли стрельцы Никиту Волоцкого и иных атаманов и сотников, которые рвались к Разину на Волгу и Яик. Донесли Степану беглые с Дона казаки, что переимали и повязали в Черкасске в Войсковом кругу пятьдесят человек казаков, которые отстали от Разина и вернулись на свои курени. Перевязали и стали судить их по указу великого государя; только казнить их побоялись — а потому, что, если тех воровских донских казаков на Дону казнят, то, прослышав это, Степан Разин от воровства не отстанет. А придет на Дон и за своих товарищей поквитается. Снова хитрил Войсковой круг: и Москвы боялся, и Разина. На чьей стороне сила — туда и гнул, а сейчас что-то силу эту никак не видно. Куда повернется дело?

Ивана Семеновича Прозоровского, который был на пути в Астрахань, вскоре догнала грамота из приказа Казанского дворца: в Астрахани ратным людям не сидеть и вестей не ждать, а самим промысел над казаками чинить, ловить их в море, если пойдут к персидским берегам. И Ивану Ржевскому, воеводе, на Терек была об этом же направлена грамота.

Не терял времени даром и Разин. Не проходило недели, чтоб не шли из Яицкого городка верные люди в поволжские города на разведку, пробирались на Дон к тамошним друзьям-товарищам: помогли бы людьми, оружием, припасами.

И несмотря ни на какие воеводские заслоны, рвались казаки на Волгу и на Яик, шли в обход по степям, искали разинских людей по буграм и камышовым зарослям, в протоках и на берегу моря. Вроде бы и тихо было на юге: на сотни верст тихо, в осенней дреме лежали степи, переставала жить шумливая летом Волга. И все же под этой тишиной и осенней петоропыо шла суетливая жизнь, пробирались тайком туда-сюда люди, передвигались неторопко стрелецкие полки. А то вдруг раздавалась пальба в невесть каких тихих местах, и вылетали из прибрежных кустов или камышей в степь напоровшиеся на стрелецкую заставу казаки.