Чтение онлайн

Жутко и радостно становилось на душе у черных людей, когда они слышали эти атамановы бахвальные речи. И не знали, чему верить. То пьет Разин с боярами, одаривается, то ругает их, поминает недобрым словом даже самого великого государя. А Разин хитрил. Его станица ушла в Москву к великому государю, в ларце у него лежит милостивая грамотка от царя. Чем он не слуга его царского величества, вины ему отпущены, на царскую службу взять его обещают. Попробуй тронь теперь атамана. Но и дурить в Астрахани нельзя, за каждым его тагом, за каждым словом следят воеводы, Прозоровский — старый недруг казацкий — особенно. Против него-то и можно прикрыться царской грамотой и царским именем. Пил Степан на воеводских и боярских дворах за ого, царское величество, и за благоверную царицу, и за царевичей. Поднимал кубки и за воевод, и приказных людей, но невеселые это были пиры ни для самого Степана, ни для астраханских больших людей. Тяжело было говорить, смеяться, притворяться; следили друг за другом, приглядывались. Среди пира вдруг замечал Разин чей-нибудь пристальный, тяжелый взгляд или видел, как наклонялись воеводы друг к другу, говорили что-то вполголоса, косились в его сторону.

…В это утро Степан был в добром расположении духа. Над Астраханью стояло жаркое августовское солнце. Толпы людей теснились на берегу, на припеке и, несмотря на жару, величали атамана, а он сидел в своем струге с товарищами и говорил многие речи. Вспоминали походы, поднимали чарки, пели песни. На плечах у Степана была накинута дорогая соболья шуба, та самая, что согревала его в холодные дни на Миян-Кале. Поверх меха висели полотые и серебряные украшения. Вот тут-то и подоспел Прозоровский. То ли случайно оказался он на берегу, то ли оповестили его, что сидит Разин в струге весь в дорогом и пирует, но только подкатил воевода к самой воде и направился к разинской лодке. Принял Степан воеводу как должно, поднес чарку, попотчевал. А Прозоровский глаз не сводил с разинской шубы.

— Подари-ка ты мне, атаман, свою шубу, зачем она тебе.

— К вечеру похолодает, воевода, разве можно мне без шубы, — отшучивался Степан.

— Отдай шубу, где-нибудь поволю тебе, атаман. — Прозоровский погладил веселый блестящий мех.

— Не тронь, Иван Семенович, эта шуба досталась мне в бою, не к лицу тебе у меня, простого казака, добычу выпрашивать.

— Эх, атаман, не то ты говоришь, — зло сощурился Прозоровский, — зря пренебрегаешь воеводской милостью. Мы ведь в Москве все можем учинить — и добро и дурно.

Распалился и Разин, но спорить с воеводой не стал, скинул в сердцах шубу с плеч, бросил ее воеводе. Только и сказал:

— Как бы не было тебе в ней жарко, князь, смотри, еще обожжешься.

Воевода не ответил, схватил шубу и молча сошел со струга на берег, а казаки долго еще ругали Прозоровского последними словами, сквернословили, грозили рассчитаться с вымогателем.

Любил потешиться Степан Разин на глазах у людей. Чуть не каждый день устраивал он катания на стругах напротив города, приглашал к себе на катания астраханцев всех чинов, потчевал на воде. Сказывали астраханцы, что во время одного такого катания, изрядно захмелев, утопил Степан в Волге красавицу полонянку. Как попала она к казакам, того никто не ведал. Одни говорили, что взял ее Разин в татарских улусах близ Яика и возил с собой всюду, другие говорили, что это персиянка, дочь Менеды-хана и сестра ханова сына Шабалды, которую захватил Разин под Свиным островом. Известно было, что никому ее Разин не показывал и крепко любил. А казаки были недовольны: первый раз баба объявилась среди воинов. Не к лицу это было казацкому атаману. Роптали казаки, но терпели, боялись Степана. Потом, глядя на атамана, и сами решили побаловаться. Незадолго перед этим астраханцы притащили одного казака, бросили его к ногам Разина, закричали, что насильничал казак над мужней женой. Расправа атамана была короткой. Казаку завязали над головой рубаху, насыпали в нее камней и бросили в Волгу — блюди казацкие порядки, не срами войско, уважай людей, не к врагам, а к друзьям пришли. С тех пор совсем хмуро стали смотреть казаки на Стенькину любовь. А теперь во хмелю кто-то сказал об этом слово поперек атамана. Смолчал Разин, словно и не слышал. А когда струги вышли на середину реки, вдруг поднялся, схватил свою любимицу, поднял над головой и, как была она в дорогой парче, в жемчугах и золоте, бросил в Волгу. Слыхали люди, что сказал тогда Степан так: «Ах, ты, Волга, река великая! Много ты дала мне, золота и серебра, богатства всякого, славою и честью меня наградила, а я так и не отблагодарил. Так возьми же и с меня поминок». Потом сел атаман на скамью и смахнул хмельную слезу…

4 сентября 1669 года Разин уходил из Астрахани на Дон. Перед этим он вдруг кончил пиры и катания и засел в своем стане. Целыми днями к нему из Астрахани приезжали в лодках какие-то люди, и Разин долго и много говорил с ними, а были те люди черные и «голые» из ремесленных слободок, с окраин, холопы и всякие обиженные. В эти же дни казаки ходили по городу уже не с, торговлишкой, а неизвестно зачем; подходили вплотную к крепостным стенам, глядели на пушечный астраханский наряд, крутились около крепостных ворот. Доносили верные люди Прозоровскому, что смотрят казаки крепостные астраханские укрепления, встречаются со всякими темными людьми. Воевода приказывал еще строже смотреть за казаками. Запретить же им ходить по городу он не мог.

Уходил Разин из Астрахани как победитель — при пушках и оружии, со всем своим войском и со всеми прибранными в дороге людьми, в том числе и с астраханцами, не переписанный и не сосчитанный, со многими граблеными животами и с выкупом, взятым за шахова купчинины товары и за Сехамбетя. Вопили вслед ему черные люди, величали своим батюшкой. Наказывал тайно многим из них перед тем Степан ждать его.

Видели воеводы, что уже здесь перед уходом затевал Стенька какое-то новое большое воровство, а какое — то было неведомо.

Уходил Разин до срока. И он сам, и городские черные люди, и казаки знали, что эта их встреча не последняя, что настанет время, и вновь придет в Астрахань Степан Тимофеевич и призовет к себе всю астраханскую голытьбу. А пока срок еще не настал. Уносил с собой Степан прочную поддержку простых людей и крепкую свою ненависть к воеводам, боярам, дьякам, купцам. Корыстолюбивые, злобные к ним, казакам, большие астраханские люди вызывали у него омерзение.

Особую ненависть уносил он к Ивану Прозоровскому.

Незадолго перед уходом казаков на Дон воевода призвал к себе Разина.

— Даю вам в провожатые до Царицына дворянина Левонтия Плохого. А с Царицына до Паншина городка с тобой пойдет сотник астраханский с пятьюдесятью стрельцами.

Разин пробовал опять отшутиться:

— Зачем же такая забота, князь, сами доберемся. Но Прозоровский не принял атамановой шутки, отвечал строго, коротко:

— Посылаем с вами охрану по указу царя нашего и самодержца, чтоб никакого дурна ты, атаман, не учинил на Волге.

Стиснул зубы Разин, но согласился, не мог он сейчас идти на открытый разрыв с воеводой, сила была на стороне Прозоровского.

— Пусть будет по-твоему, князь, — и не удержался: — Только смотри, как бы не заскучали с нами твои стрельцы, ведь мы, казаки, к твоим людям неласковы.

Не ответил воевода атаману, повернулся спиной, потом, отпуская Разина, на виду у людей все ему выговорил и память в дорогу дал: «Чтобы казаки из Астрахани, Волгою идучи, нигде никаких людей с собой на Дон не подговаривали. А которые люди и без их подговору учнут к ним приставать, и они б их не принимали и за то от великого государя опалы на себя не наводили».

Все стерпел Разин: и последние воеводские речи, и память — только хмурился, зыркал страшно глазами на Прозоровского.

Выгребли казаки напротив Астрахани, ударили на прощание из пушечки, с крепостной стены им ответили, и понеслись легкие струги вверх по Волге, а следом на легких же речных стругах помчались стрельцы с Леонтием Плохим.

А через несколько дней, 1 сентября, тайно, ночным временем астраханские стрельцы вывели из тюрем колодников — яицких казаков и стрельцов, захваченных Львовым на Кулалинском острове. Их погрузили на насады, забили в трюмы, и караван с колодниками отправился на Москву для розыску над ворами и наказания.

Едва отчалил Разин от Астрахани, как сразу переменился атаман. Долой все воеводские наказы из памяти! Пей-гуляй, казацкая вольница! Бей начальных людей — воеводских прихвостней, шарпай богатин на Волжском раздолье! И загуляло на Волге лихое казацкое войско, и не воровское и опальное, а прикрытое царской милости вой грамотой, под охраной стрелецкого отряда.

Что мог сделать Леонтий Плохой со своими пятьюдесятью стрельцами против тысячи с лишним разинских молодцов! Смеются над ним, воеводским посланцем, казаки, кажут ему носы со стругов ушедшие с Разиным пятнадцать человек служилых астраханцев, да два человека дьяка Романа Табунцова, и ничего-то он, Леонтий, не может с ними сделать — не дает Стенька.