Чтение онлайн

Казаки сделали таран и начали бить им в дубовые двери, за которыми ухоронился воевода. Рухнули двери, и Разин первым вбежал в горницу, но воеводы там не было. Напрасно рыскал Разин по хоромам, напрасно обшаривал все уголки: сгинул воевода. Тогда Степан бросился в соборную церковь, обшарил алтарь, но и там не нашел Унковского.

А в это время но Царицыну уже полетел слух, что расправляется Разин со всеми насильниками и обидчиками простых людей, высек дверь в воеводской избе, прогнал воеводу прочь. Со всех сторон бежали люди на соборную площадь, волновались. Огромная ватага казаков и местных черных людей окружила Разина. Кто-то крикнул:

— Идем к тюрьме, освободим братьев наших, тюремных сидельцев. Невинно страдают они от воеводы!.

— К тюрьме! К тюрьме! — закричал народ. Бросились казаки к тюрьме, сбили замки с дверей, выпустили сидельцев. С криком «Воля! Воля!» выбегали те наружу, благодарили казаков за спасение, обнимали их.

Пока Степан рыскал по соборной площади, есаул его Леско Черташенин нашел, наконец, воеводу на огородах. Унковского приволокли за бороду в приказную избу, били его и таскали за волосы, а потом вскинули в горницу. Прибежали люди от Лески и сказали Разину, что нашли они Унковского и побили его, и снова Разин побежал на воеводский двор, но опять ушел от него воевода, заперся в задней комнате. Хотел было Степан вновь высадить дверь и добраться в конце концов до Унковского, проучить за все проделки, но поостыл уже. Около тюрьмы слегка выпили казаки, захмелели, и теперь лень им было браться опять за бревно. Подошел Степан к двери, выбранил воеводу, пообещал ему расправиться-таки с ним в следующий раз и наделать в городе всякое дурно. После этого пошли казаки со двора восвояси.

В тот день стали вдруг казаки хозяевами Царицына, а с ними и вся царицинская голь. Воевода сгинул невесть куда, стрельцы сидели в смятении по своим дворам, приказные люди разбежались. Леонтий Плохой во избежание дальнейшей худа хранил молчание и ни во что не вступался.

На следующий день казаки все еще владели городом. Ночью они напали на струг симбирского посадского человека Ивана Белогубова н пограбили струг дочиста. В струге они нашли царского посланца в Астрахань — стрелецкого сотника Федора Синцова. Тот вез государевы грамоты воеводе Прозоровскому. И его пограбили казаки, а грамоты отняли и пометали в воду.

Наслышав о самовольстве казаков на Волге, Прозоровский послал вдогонку за ними полковника Видероса.

Зол был Видерос ш Разина еще за Астрахань, когда прогнал его Степан с бранью со струга. Теперь же полковник, прибыв в Царицын, строго потребовал от атамана немедля отправить всех прибранных по дороге людей и Астрахань, прекратив самовольство и ослушанье.

— Не пришлось бы тебе, атаман, заплатить сразу и за старые и за новые грехи, — пригрозил Видерос.

Вспыхнул Степан, схватился за саблю, но удержали ого казаки. Бледный стоял Видерос перед Разиным, глядя, как тот рвал саблю из ножен.

— Как ты смел прийти ко мне с такими противными речами! — кричал Степан. — Ты хочешь, чтобы я выдал тебе людей, которые пришли ко мне из любви и приятства! Передай же своему воеводе, что не боюсь я его. А встречусь с ним — рассчитаюсь за все.

5 октября, оставив позади себя взбудораженный, встревоженный город, Разин ушел на Дон. Длинная вереница подвод потянулась из городских ворот в степь. И на каждой подводе лежало казацкое добро, сидели сами казаки. Подводы же наняли у донских приезжих казаков и царицынских посадских людей, и плачено было за них звонкой монетой сполна. Следом за казаками шли стрельцы Федора Алексеева, которым было наказано проводить казаков до Паншина городка и там забрать у них пушки согласно астраханскому уговору.

Казаки такой охране не противились. Напротив, были довольны, что оберегают их стрельцы в степной неизвестности, а как пришли на Дон к Пятиизбенному городку, так стали прощаться со стрельцами.

— А пушки? — спросил стрелецкий сотник.

— Какие пушки? — подивился Разин. — В милостивой царской грамоте такого ничего не написано. А сказано в ней, чтобы отдали мы знамена и пушки в Астрахани.

Отпустил Степан сотника с миром, а пушки не отдал. Прошел еще день, и Разин пришел в Паншин городок, из которого уходил за море два года назад.

Что это была за встреча! Кажется, вся верховая голутва собралась в Паншин городок. Разинские подводы продирались сквозь восторженную толпу голутвенных людей. Однако хоть и радостной была встреча в Паншине, Степан не остался здесь, а прошел дальше в Кагальницкий городок, потом спустился по Дону еще ниже и на пустынном острове заложил свой стан.

Дивились казаки на Разина и на его войско. Не разошлись его казаки по своим станицам и куреням, как обычно после похода, не побрели с рухлядишкой своей к женкам и даже не пошли к посыльщикам своим, которые ссужали их, голутвенных бедных людей, оружием и платьем и отпускали для добычи исполу. Поначалу укрепили разницы на острове свой новый городок, обнесли его земляной и деревянной стеной, накопали земляные избы на зиму. Лишь после этого стал отпускать Разин людей с острова: кого с посыльщиками рассчитаться, кого к своим домашним, кого для торговлишки, чтобы оружие и платье новое прикупили. Но не просто так уходили казаки, а за крепкими поруками и ненадолго. И скоро же возвращались опять в Кагальницкий городок. В ту пору войско Разина насчитывало тысячу пятьсот человек.

Сам Степан не отлучался с острова. Для него поход словно и не кончался. Удивительное дело: пришел казак на Дон после удачного похода, привез с собой зипунов сверх прежней меры, гремит его слава по Дону, все вины его прощены ему великим государем. Что за жизнь начинается для казака! Пей-гуляй, слушай величанье, поезжай в столицу донскую — Черкасск к тамошней старшине, те примут как равного, а то в Москву иди; с деньгами, дорогими подарками и славой везде будешь желанным гостем — не только в простых домах, но и в боярских хоромах. Но не влекла такая жизнь Разина. С приходом в Кагальник во многом переменился атаман. Вдруг кончился его праздничный настрой. Целыми днями Разин проводил в делах — смотрел, как строят казаки валок вокруг стана, как роют землянки, и не сыро ли, не холодно будет в них зимой, подолгу говорил с уходящими по всяким делам своими людьми, брал с них клятвенное обещание вернуться в срок обратно. Теперь уже не скрывал Разин, что замышляет он новый поход и войско свое распускать не собирается.

Когда у него появилась эта мысль, он сам точно не мог бы сказать. То ли это было еще в Астрахани, когда увидел он, как ликует при виде казаков весь черный люд, а воеводы и приказные люди зеленеют от страха и ненависти, или, может быть, тогда, когда стал он на короткое время хозяином Волги и не мог ему ничего запретить ни Леонтий Плохой, ни Федор Алексеев. А может быть, и тогда, когда завладел он неожиданно без боя Царицыном и загнал на огороды воеводу Унковского.

Степан поселился на острове в одной из землянок, весь свой дуван роздал бедным людям в Кагальнике и Паншине, снял с себя дорогую одежду, в которой щеголял в Астрахани и Царицыне. Не раз Степан говорил и те дни, что ему самому ничего не надо, а были бы простые люди довольны, сыты и безбедны и не было бы над ними никакого насильства, а уж он за бедных людей постоит.

До весны было еще далеко, а на остров к Разину со всех сторон тянулись люди — шли они из донских и хоперских городков, с Волги, с Запорогов, бежали из-под Воронежа и Тамбова. Народ был все голутвенный, гулящий, ярыжный. Все верховье Дона поднялось за Разина. Казаки называли его не иначе как отцом родным, а себя «сличали его детушками. Разинский стан разрастался, землянок на острове становилось все больше. С тревогой писали воеводы в Москву, что «изо всех донских и хоперских городков казаки, которые голутвенные люди, и с Волги гуляющие люди идут к нему, Стеньке, многие». Уже в ноябре месяце 1669 года на острове насчитывалось около трех тысяч человек. Это было необычное по тем временам казацкое войско. Не знал такого количества воинских людей под одним атаманом тихий Дон, а народ все прибывал.

Разин, как и два года назад, самолично встречал всех вновь пришедших, ласково говорил с ними, наделял пожитками и оружием, брал поруки, что не уйдут они до срока и честно будут служить ему.

А тревога все разрасталась по южнорусским городам. Писал воевода Унковский, что «на весну от казаков без воровста, конечно, не будет, потому что на Дону их стало гораздо много, а кормиться им нечем, никаких добыч не стало». Писал воевода Прозоровский: «А ево… Стенькины станицы казаки живут все вместе, и никово он, Стенька, товарищей своих от себя не отпускает, держит их у себя в крепи». И писал снова про Разина Андрей Унковский: «А казаков… своих, которых тутошних прежних донских жильцов, отпускает в казачьи городки для свиданья родителей своих на срочные дни за крепкими поруками, а из запорожских… городов черкасы и из их донских городков казаки, которые голутвенные люди, к нему, Стеньке, с товарыщи, идут беспрестанно, а он… Стенька, их ссужает и уговаривает всячески. А всех… казаков ныне у него 2700 человек, и приказывал он казакам беспрестанно, чтоб они были готовы».