Чтение онлайн

Так во второй раз за последние три года появился Разин на Волге.

Но, прежде чем случилось это, много еще пришлось потрудиться казакам.

Вернувшись в Кагальников городок после расправы над Евдокимовым, Разин все силы положил на окончание подготовки к походу. Днем и ночью работали казаки. Горели костры, горячий смоляной дух тянулся по берегу Дона, казаки готовили к спуску на воду свои струги и лодки. Табуны лошадей паслись в отдалении, отъедаясь на свежей майской траве перед будущими тяжелыми переходами. Звон стоял над Кагальником, во всех кузницах кипела работа, днем и ночью ковалось оружие для ново-прибылых людей. А люди эти все шли и шли. Казалось, что всю отчаянную голутву прибрал к себе Разин, но проходили дни, и верховые городки выталкивали к Кагальнику все новых воинов. Прибежал в Кагальник н конце апреля крестьянский сын, беглый человек Исачок. Бежал Исачок издалека, из патриаршего села Пушкина. Гнул Исачок спину на десятинной пашне, возил камень на плотину, косил сено на патриарха и рыл пруды, убирал урожай и молотил хлеб. А своя пашня лежала в забросе. Пробовал Исачок поберечь своего коня на господской пашне, еле-еле нажимал на соху, но застигли его конюхи, промерили глубину вспашки, а потом били кнутом нещадно здесь же, на меже. С тех пор решил бежать Исачок на Дон, долго ждал он случая и однажды в зимнюю ночь ушел из села. А до этого поговорил с крестьянами, обещал вернуться и учинить расправу над приказчиками. Шел он, хоронясь, ночами, а днем отлеживался в стогах. Пришел в начале весны в верховые городки, сидел там, опухая от голоду, наг и бос и, как заслышал, что прибирает к себе Разин бедных людей, тотчас подался в Кагальник, пришел туда из последних сил, был накормлен и напоен, одет и обут, дали ему есаулы саблю, а ружье не дали, потому что не умел Исачок стрелять. Принял Исачка сам атаман, говорил ласково жалел Исачка, осмотрел битую, всю в рубцах спину, пообещал за все отомстить обидчикам, положил руку на плечо. И стал крестьянский сын разинским казаком, без оглядки пошел за своим новым батькою, хоть и был тот младше Исачка лет на десять.

Незадолго перед выходом на Волгу Разин второй раз за эту весну появился в Черкасске. Пришел туда со многими своими казаками. Был зол и решителен. Со старшиной не встречался вовсе, только приказал войсковому атаману собрать круг.

Круг был собран, но пришли на него лишь небольшие люди; домовитые же казаки укрылись по своим дворам, войсковая верхушка стояла в стороне, наблюдая, кап Разин верховодил казаками. А заговорил Разин на кругу лишь об одном: куда идти походом.

Как всегда, Разин сказал короткую речь и отступил в сторону, — пусть казаки покричат, поспорят. Давно уже решил он с есаулами в Кагальнике ударить по волжским городам, все кагальницкое войско рвалось на Волгу подталкивая туда и своего атамана. О Персии и не заикались. Но не любил Разин решать дела в обход круга. Пусть приговор будет общим, и не только его, Степанова войска, но и всего Войска Донского, пусть Черкасск сам пошлет его в поход на Волгу. Тем самым Разин получал бы одобрение всех казаков, связывал по рукам и ногам домовитую верхушку и, что самое главное, проверял желания всего черкасского круга.

Поначалу разговор шел вяло. Не готов был черкасский круг подниматься этой весной куда-либо; будоражил Разин казаков, а они, получив государево жалованье, хлебный запас, не торопились. Но и молчать было нельзя, пообещает Разин казакам невесть что, уведет за собой, а потом беды не оберешься, навлечешь тем самым опалу на все Войско Донское.

Первыми выступили черкасские есаулы: раз поход, так пусть поход будет по старинным казацким путям и, на потребу Российскому государству — против Турции либо Крыма. Заговорили есаулы про Азов, про тот самый Азов, куда не пустили домовитые казаки казацкую голытьбу весной 1667 года. Теперь и Азов был хорош, лишь бы отвести удар «голых» людей по русским городам к уездам. Много и хорошо говорили есаулы про Азов, а Разин молчал. Не знали есаулы, что, пока был Разин в Кагальнике, работали его люди в Черкасске, шныряли по дворам и торжищам, шептали местной голутве про Волгу, дышали в самые уши про боярские и монастырские вотчины, про дворянские поместья. Не просто так пришел в Черкасск на круг Разин, ждал он от круга своих решений: затем и отправлял всю весну людей в Черкасск, готовил местных казаков.

Кончили говорить про Азов есаулы, и промолчал круг, И тут же выскочили в круг неведомо какие люди и закричали, что надо идти на Русь, на бояр. И встрепенулись казаки, завопили: «Любо! Любо!» Но и не этого ждал Разин. Идти по старорусским уездам по следам Василия Уса, через Воронеж к Москве было опасно. Это значило появиться в незнакомых местах, где никто его, Степана, даже не знал в лицо и не ведал. Это значило сразу столкнуться с белгородскими полками Григория Ромодановского. И хоть много сил было у Разина, но идти против Ромодановского было пока невмочь, да и ни к чему. Другое дело Волга. Здесь все знакомо, проверено. Сидят по городам свои люди, только ждут сигнала. Стрельцов на Волге меньше, а города богаче, да и от Москвы подальше. Чуть что повернется не так, можно и на Дону укрыться, и за море уйти, и на Яике спрятаться.

А в круг уже выскочили новые люди, закричали про Волгу, про богатые города, про волжских бояр и купчин. И завопил круг: «Любо!» А Разин молчал. Выходили один за другим в круг голутвенные есаулы и казаки, кричали из задних рядов и все про Волгу.

Радовался Разин, а виду не подавал, смотрел, что скажет войсковой атаман, а войсковой атаман молчал, молчала и старшина. Тогда Разин поднялся нехотя, спросил:

— Так куда же любо идти вам, казаки? И закричал круг:

— На Волгу любо! На Волгу! Посмотрел Разин на войскового атамана.

На том и закончился черкасский круг. В тот же день ушел Разин в Кагальник.

Там он пробыл недолго и уже в начале мая перешел в верховой городок Паншин. Здесь Разин продолжал собирать силы, строить струги, сюда продолжали идти к нему голутвенные казаки со всей Донской области и из других мест. После Николина дня вешнего [26] в Паншин пришло большое пополнение: со многими казаками прибыл атаман Василий Ус. Рвался Василий к Разину еще в 1668 году, но не пропустили его тогда на Волгу домовитые казаки, вернули с пути, погнали на государеву службу в белгородские полки. Теперь на Дону были другие порядки, домовитые сидели по своим углам, и никто не мог помешать Усу собрать ватагу и идти туда, куда ему хочется. Прошел Ус через городок Чир на судах по Дону, привел с собой казаков и черкас.

Радостно встретил Разин Уса, как родного брата, не ревновал его к прошлой славе, сразу приблизил к себе, дал ему начальство над всеми конными казаками, определил своим первым есаулом. Да и что им было делить, оба натерпелись от воевод, оба вели за собой голутвенных людей, обоих знали и любили простые люди, и не делить славу былую и настоящую надлежало им, а быть во всем заодин. Это понимали оба. Сколько уже казацких походов рушилось из-за вражды и зависти атаманов друг к другу, но то были обычные походы за добычей, за зипунами. Здесь же на невиданное дело поднимал Разин казаков, вел их на Русь против бояр и воевод, и каждый, кто шел с ним, умерял свои страсти, жался поближе к атаману. Да и Разин после персидского похода стал по-иному смотреть на свое войско. Уже не прежняя казацкая вольница, бесшабашная и разгульная, подчинявшаяся атаману лишь на время, окружала его; поход кончился, а войско осталось. Поруки, которые брал Разин с казаков, уходивших по домам, не оставались пустым словом. Все отпущенные в срок возвращались на свои места, вставали в свои сотни. Все строже становились порядки в разинском войске, и кто поднимался с атаманом в новый поход, должен был эти порядки соблюдать: не пить без дела, людей зря не обижать, слушаться своих сотников и есаулов, не приставать к женкам и девкам и не насильничать. Кряхтели казаки, но порядок блюли, потому что видели в этом свою силу, да и Разин крут и скор стал на расправу.

Василий Ус со своими казаками быстро пришелся ко двору разницам, и хотя было среди пришедшей голутвы немало отчаянных голов, но и они поумерили свой пыл в разинском стане.

Шумел по Паншину казацкий табор, забросили казаки свои землянки на острове, вылезли на свет божий, приоделись, оружие почистили. Тесно и весело стало в Паншине.

Через неделю после Николина дня собрал Разин новый круг. Шли по его посылкам люди на круг не только из Паншина и Кагальника городков, но и со всего верховья Дона казаки и работные люди. Собрался круг ни берегу Дона, под городком на Ногайской стороне.

Густо и тесно сидели люди друг к другу, и все же было их столько, что задним не слышно было, что говорит за атаманским столом. Шепотом передавали люди я задние ряды все, что говорил атаман, и снова тишина пописала над площадью.

На этот раз Степан не скрывался, не хитрил и не луки пил, проверил он казацкие мысли уже в Черкасске, и многое теперь для него было ясным: если уже казацкий круг в столице Войска Донского завопил про Волгу, то что же скажут тогда тысячи работных, беглых, «голых» людей — вчерашних крестьян и посадских, которые спали и видели, как они отомстят своим обидчикам и насильникам, как рассчитаются за все крепостные тяготы, батоги, рогатки!

Говорил Степан коротко. Сдвинул мохнатую шапку на затылок, вытер пот со лба, крикнул зычным голосом:

— Казаки! Куда двинем свое войско? Любо ль вам идти с Дона на Волгу, а с Волги — в Русь против государевых изменников и неприятелей, чтоб вывести из Московского государства всех изменников бояр и думных людей и в городах воевод и приказных людей?

— Любо! Любо! — закричал весь берег, закачался, ев махал руками.

Разин подождал, пока стихнут крики, и продолжал. Он говорил о том, что бояре на Москве извели и уморили до смерти великую государыню царицу, и великую княгиню Марию Ильиничну, и благоверных царевичей Алексея Алексеевича и Семена Алексеевича, что недобры к ним, донским казакам и всем черным людям, боярин князь Юрий Алексеевич Долгорукий, князь Никита Иванович Одоевский, думный дьяк Рементий Башмаков и стрелецкий голова Артамон Матвеев. На Дон к ним, верховым казакам, жалованья не присылают, и голодом их мирят, и черных людей по всей Руси мучают и притесни ют. А им, казакам, надлежит тех всех бояр и иных мучителей извести и дать повсюду свободу всем черным людям.

Все знал, все сведал Разин — и то, что незадолго перед началом похода действительно умерли сразу друг за другом царица и два ее сына, и то, что настрадались казаки и на Москве, и по донским городкам от самоуправства Долгорукого, Одоевского, Матвеева, Башмакова. При одном имени Долгорукого заревела казацкая ватага, заволновалась. Сколько среди сидевших на берегу людей бежало из вотчин Долгорукого, скольких из них приказывал князь Юрий пытать и забивать в кандалы, сколько было бито батогами и кнутом по его селам и деревням. Хорошо помнили казаки и других своих обидчиков. Но не забыл упомянуть Степан и про тех, кто был ласков к казакам, — Григория Черкасского, Ивана Воротынского, добрых воевод, бояр справедливых и отзывчивых.