Чтение онлайн

Безобразов замолчал и выжидательно посмотрел на царя. Николай беззвучно засмеялся. Потом, как будто совершенно некстати, спросил:

— Александр Михайлович, за что вы не любите генерала Куропаткина?

— Мне не за что его любить, ваше величество. Я ненавижу Японию, а он готов ей мирволить. Я помню варварское нападение японского преступника на ваше величество, а он забыл. Я говорю, двинуть в Манчжурию и в Корею один только корпус под командою, скажем, генералов Сандецкого или Сухомлинова, и с притязаниями Японии на какое-то место в концерте европейских держав навсегда будет покончено. А генерал Куропаткин бубнит что-то о выводе наших войск из Манчжурии, о необходимости соблюдения каких-то договоров, заключенных в мифологические времена с давно умершим китайским правительством. Не военный министр, а протестантский проповедник! Простите меня, ваше величество, но я не могу молчать. Я должен везде кричать о вреде уступок по отношению к Японии, которые проповедует Куропаткин и которые повлекут за собою необходимость безосновательных новых уступок.

— Кричать везде не следует, — снова беззвучно засмеялся царь. — Достаточно, если вы скажете мне одному об этом, хотя бы вполголоса. Итак, насколько я понимаю, вы безоговорочно за то, чтобы Корея вошла в состав русской короны?

— Ваше величество! — Безобразов актерски запнулся, как будто бы ему не хватило воздуха, и молитвенно поднял глаза кверху. — Цель моей жизни вижу я в этом. Все мои скромные силы, всю мою многотрудную жизнь готов я принести на алтарь отечества. Если только корейский самоцвет засверкает в короне вашего величества, я буду знать, что моя жертва угодна богу, что я прожил не напрасно.

— Быть по сему! — пошутил царь. — Александр Михайлович, сегодня мы будем слушать еще одну записку графа Ламсдорфа. Должен сказать, что меня не удовлетворяет ни часть описательная, где граф как-то слишком объективно излагает историю наших дипломатических отношений с Японией тысяча восемьсот девяносто пятого года, ни заключительная, в которой нет никаких практических выводов, подлежащих осуществлению. Мне хотелось бы встретить в вас сегодня решительного оппонента слишком мягкой политике моего министра иностранных дел, не оправдываемой никакими деловыми соображениями. Мне кажется, что я начинаю уже любить Корею. Я уверен, что проведу на южном побережье Кореи не одно славное лето. Представляю себе, как буду гулять в приморских парках в мундире германского адмирала и ко мне будет приезжать завтракать из Киао-Чао германский император, чтобы позавидовать моему новому приобретению… А в отношении Японии следует быть беспощадным: не только вы, я сам не забыл еще попытки японцев убить меня в их стране только за то, что рано или поздноя должен был стать русским самодержцем и что интересы русского императора и микадо в Корее и Китае не совпадали и никогда не совпадут.

Куропаткин ожидал аудиенции в «пикетной» комнате, где, по преданиям, любила играть в мушку Екатерина II. Двухсветная «пикетная» окнами выходила на Неву. По ее внутренним стенам, на высоте вторых окон, тянулись хоры для музыки в мраморной с позолотой балюстраде. Из того, что свидание с царем должно произойти в этой совершенно изолированной комнате, Куропаткин понял, что разговор будет строго конфиденциальный.

Николай вошел быстро, поздоровался суховато. Сейчас же, словно продолжая только что прерванный разговор, отрывисто спросил:

— Алексей Николаевич, почему вы так упорно боитесь войны с Японией? Есть ли для этого действительно веские основания? Или ваша позиция исходит только из естественных колебаний, столь понятных при принятии решения о начале военных действий?

Волнуясь и заметно комкая слова, Куропаткин принялся излагать царю свои доводы. Николай отвернулся к окну и стал смотреть на бугристую поверхность замерзшей Невы. Через всю ширину реки на Петербургскую сторону, прямо к Петропавловской крепости, был устроен перевоз — расчищенная от снега дорога, усаженная по бокам пушистыми елками. По ней взад и вперед скользили зеленые сани-кресла, подталкиваемые сзади мужиками в красных рубахах, с коньками на валенках.

— Почему они в красном? — вдруг громко возмутился царь. — Ведь знают же… Да еще около дворца!.. Надо сказать генералу Гессе, чтобы распорядился. Не могу же я сам вникать во все мелочи, есть дела и поважнее.

Рассерженный и все же заинтересованный тем, что происходило на перевозе, царь слушал Куропаткина рассеянно, пропуская мимо сознания подсчеты военного министра, что война с Японией обойдется России по крайней мере в миллиард рублей золотом и не меньше пятидесяти тысяч солдатских жизней. Хотел было возразить, что это пустяки: и деньги и человеческие жизни в России найдутся. Но в этот момент его внимание привлекло то обстоятельство, что один из мужиков, бежавших по перевозу, потерял сорвавшийся с ноги конек. Стараясь удержать равновесие, мужик потянул на себя сани. Они качнулись, полозья их приподнялись вверх, сидевшая в кресле женщина в бархатной шубе накренилась в сторону.

«Уронит ведь! — весь напрягся острым ожиданием Николай и как-то мгновенно решил про себя: — Если уронит, Корея будет моя!»

И вслед за тем, как упали сани, раскатисто захохотал.

— Опрокинул-таки, шельма! Смотрите, генерал, — весело показывал царь на ледовую дорогу, на которой лежали свалившиеся набок сани с женщиной в бархатной шубе.

Куропаткин недоуменно замолк, беспомощно огляделся вокруг, поднял глаза кверху и в это мгновение увидел появившуюся на хорах Александру Федоровну. Царица делала в сторону мужа какие-то знаки, но Николай не замечал их, увлеченный происходившим на Неве зрелищем.

Тогда Куропаткин, молодцевато вытягиваясь во фронт перед молодой женщиной, громко произнес:

— А вот и солнышко взошло, ваше величество!

Теперь пришла очередь удивляться царю: никакого солнца на улице не было, день стоял по-прежнему сумрачный, прижатый к Неве тяжелым свинцовым небом. Царь повернулся к министру. По направлению взгляда Куропаткина увидел Алису, радостно улыбнулся, быстро пошел на хоры.

Царица, коротко поцеловав стоявшего перед нею ступенькой ниже Николая, весело сказала:

— У нас радость, Ники. Из Москвы приехали дядя Сергий и Элиз. Будем завтракать у меня — я так соскучилась по сестре. Бедная, она опять сильно изменилась, ее гнетут мрачные предчувствия, опять говорит о монастыре… Относительно нас она видела замечательный сон: ей приснился святой Серафим. Он подошел к ней вместе со своим медведем такой радостный, благословил ее и предсказал, что если японцы осмелятся воевать с нами, они будут сокрушены, а медведь кротко лег у ног Элиз… Скорей кончай разговор и приходи к нам.

— Идите, генерал, водку пить, — проговорил Николай, спустившись к насупившемуся Куропаткину. — Хозяйка на стол собрала, — щегольнул он фразою, неоднократно слышанной им еще в детстве в Гатчинском дворце, когда его отец, Александр III, звал к обеду своего неизменного телохранителя и собутыльника генерала Черевина. — Идите, идите, — с любезным простодушием повторил он. — У меня есть еще свои дела, более важные, чем ваша Япония и всё к ней относящееся.

Мичман Кудревич проснулся самостоятельно. Оттого что никто не тряс его за плечо и над ухом не скрипел настойчивый голос вестового, как это всегда бывало по будням в часы пробуждения, мичман вспомнил, что сегодня воскресенье и день можно провести, как заблагорассудится.

Машинально поднес к губам руку — разгладить и подкрутить усы, но пальцы наткнулись на наложенный с вечера бинт, чтобы к утру усы приняли лихой вид.

— Больших-Шапок! — негромко позвал мичман, пряча руку под одеяло.