Чтение онлайн

— Что именно? — искренне удивился Алгасов.

— Да вот французите с денщиком. Имя ему Родион, а вы Рондиньоном каким-то его называете, французским словам, как попугая, учите. Э, да что мне с вами зря говорить! — махнул рукой Сеницкий. — Мне краба преодолеть надо. — И с встревоженным видом вышел, волоча ногу.

— Эпикуреец! — сказал Кудревич, когда доктор захлопнул за собой дверь. — Так вы, Гри-Гри, сегодня у Франков?.. Не забудьте тогда ногти почистить, а то оскандалитесь. Лелечка нерях не любит.

— А, так вот почему у вас с ней разлад, — отпарировал подпоручик ревнивый выпад товарища. — Учту… Явлюсь во всем блеске… Рондиньон, где ты?

— Же сюи иси, — послышалось из-за двери, и в комнату вошел Родион с каким-то свертком под мышкой.

— Умы-умы-ваться! — протрубил Алгасов, как ротный горнист в свой рожок.

— Белье чистое взденьте, ваш-бродь, — суровя брови, сказал денщик. — Суббота сегодня. Теплое оно. С-под подушки.

— Ладно, вздену. Вижу, вы с мичманом заодно. Давай, давай воду.

— Зубной порошок подай его благородию. На свидание идет. Улыбка его должна ослеплять любимую девушку, — продолжал издеваться Кудревич.

Казалось, он ищет ссоры, но Алгасов и на этот раз дружески улыбнулся и весело подтвердил:

— Да, да. Порошок и теплой воды.

— Э, черт, ничем тебя не проймешь! Вот что значит любовь, — вздохнул горестно мичман. — Пришла, видно, пора влюбиться и мне… в Боровскую или в Горскую. Авось исправят характер.

— Советую от души, — засмеялся Алгасов, подходя к табуретке, на которую Родион поставил кувшин с водою.

Обнажившись до пояса, подпоручик быстро, но тщательно помылся, насухо вытер себя мохнатым полотенцем и надел чистую, новую рубашку.

Кудревич мрачно посмотрел на него, отвернулся и молча вышел из комнаты.

— Злобится он на вас, ваш-бродь, — неожиданно произнес денщик.

— За что?

— За барышню Лелечку, — широко улыбнулся Родион. — Больших-Шапок мне говорил: любовь у них вроде налаживалась, а вы помешали, значит.

Алгасов смутился, хотел даже строго прикрикнуть на денщика, но, обезоруженный его добродушным, открытым взглядом, сказал просто и тихо:

— Нет, Рондиньон, не такой он человек, чтобы злобиться на товарища. Не понять тебе наших дел, гениальный оруженосец.

Шоколадные конфеты в магазине Соловья, по мнению порт-артурских дам, были изумительны. Мичман Кудревич купил их два фунта в нарядной, цветной коробке для Лидии Александровны Горской, председательницы местного театрального общества. За этой дамой, несмотря на затаенную от всех влюбленность в Лелечку Галевич, он ухаживал от скуки уже четвертый месяц подряд, с того дня, как «Ретвизан» прочно стал на якорях на внутреннем рейде Порт-Артура. Командир «Ретвизана» капитан первого ранга Щенснович даже пошутил как-то в кают-компании.

— Мичман Кудревич резко изменился в Порт-Артуре. В Кронштадте он съезжал с корабля осенью, чтобы поохотиться за зайцами, а весною — за девушками. Здесь же с осени начал охотиться за всеми особами прекрасного пола, а что будет делать весной, неизвестно.

— Буду пожинать плоды труда своего, — под громкий смех кают-компании ответил мичман.

Но Кудревич ухаживал за Горской лишь потому, что никак не хотел признать своей неудачи у Лелечки, которая явно предпочла ему застенчивого подпоручика Алгасова. Успех у капризной красавицы Горской, хотя бы и показной, льстил самолюбию мичмана. Лидия Александровна была не только красива, кокетлива, но и своеобразно умна. Она считала себя артисткой и человеком без предрассудков, так как имела небольшой голос и охотно выступала в любительских спектаклях. Порт-артурские дамы недолюбливали Горскую и злословили по ее адресу, хотя втайне завидовали ее эффектной наружности, умению одеваться, но больше всего поголовному поклонению офицерской молодежи ее сценическим талантам.

Подъезжая к ее квартире, Кудревич увидел, что по тротуару одиноко прогуливается сама Лидия Александровна.

Он обогнал ее, остановил рикшу и пошел навстречу.

— Вы? — приятно удивилась она, бросив на мичмана взгляд, показавшийся ему долгим и необычно нежным.

Мичман увидел перед собой смеющееся лицо Горской и всю ее, нарядную, в большой шляпе, оживленную и словно сверкающую. Обаяние женской красоты вдруг захватило его. Тонкий и нежный запах ее духов кружил ему голову и щекотал нервы.

— Обязательно приходите сегодня в цирк, — нараспев заговорила Лидия Александровна. — Будет бороться, наконец, Мюллер с каким-то японцем сверхъестественной силы. Мы идем целой компанией.

— Есть, быть сегодня в цирке на борьбе, — с шутливой почтительностью козырнул мичман. — Но предупреждаю: смотреть буду не на борьбу, а на вас.

— На меня-а? — игриво протянула Горская. — Совершенно напрасно. Все мои помыслы сегодня заняты борцами. Я обожаю борцов, как вы шансонеток. Я все глаза прогляжу на их богатырские торсы, на бицепсы, на связки мускулов, играющих под атласной кожей…

— Тысячу извинений, Лидия Александровна. Но неделю назад вы уверяли, что обожаете только опереточных премьеров.

— Разве?.. Забыла. Знаете ли, на меня тело и мышцы влияют непосредственнее, примитивнее, чем голос. — Она вызывающе, бесцеремонно разглядывала мичмана, забавляясь быстрой сменой переживаний, легко читавшихся на его лице. — Держу пари, что вы ни за что не угадаете, где я только что была.

— Так точно, не угадал. Считаю пари проигранным.

— Как скоро! Даже потешиться не дали вашей недогадливостью! Завтракала с мужем в «Саратове». Но, кроме мужа, там были князь Микеладзе и трое борцов. Вы не ревнуете? По вашему торжественному виду и коробке конфет я вижу, что вы решили нанести мне визит. Не так ли?

— Когда идешь к женщине, не забудь подарки и плеть, — несколько невпопад произнес мичман, слегка опьяненный этой встречей и вместе с тем уязвленный оказанным приемом.

— Глупенький, глупенький, — с искренней и от этого особенно обидной насмешкой ответила Горская. — Когда вы и подобные вам мужчины идете к женщине, вы прежде всего несете самих себя. Вспомните замечательный миф о Самсоне и Далиле. Что остается от мужской силы, если женщина захочет изничтожить ее? Головы Олоферна и Иоанна Крестителя тоже не плохенькие побрякушки у женского кушака.

— Чтобы я потерял из-за женщин голову?.. Никогда! — воскликнул Кудревич.

— Посмотрим! — вызывающе сверкнула она глазами, в зрачках которых еще таился насмешливый огонек.

— Посмотрим! — в тон ей ответил мичман и стал вдруг откланиваться.

Горская протянула ему руку. Кудревич, стоя, поднес ее к губам.

— Не забудьте про сегодняшний цирк, — напомнила она.

И, когда мичман был уже далеко, крикнула вдогонку:

— Вам надо многое позабыть и многому научиться, мальчик!