Стой, кто идёт
Шрифт:
– Спасибо, - сказал он.
– Конечно, это против кодекса чести старого легионера, но времена теперь тяжелые...
– Легионера?
– Во взгляде Нормана снова появилось любопытство.
– Но как же тебе удалось...
– Инвалид!
Забыв о состоянии собственных ребер, Мирр стукнул себя в грудь, вскрикнул и рухнул всем телом на стол, едва не угодив лицом в пепельницу. Норман взволнованно спросил:
– С вами все в порядке?
– Да так, кольнуло...
– Мирр озабоченный главным образом тем, чтобы бармен не прогнал его, выпрямился: - Это все от погоды. Сейчас пройдет...
– и, скрывая замешательство, он вновь принялся за кофе.
Норман крутил в пальцах свой стакан.
– Зачем вы вступали в Легион?
– Я... я хотел что-то забыть.
– Что именно?
– Откуда мне знать?
– Мирр никак не мог взять в толк, почему так резко поменялись их роли в беседе.
– Я ведь забыл это.
– Конечно... простите...
– Норман кивнул и нижняя губа его задрожала.
Мирра мучила какая-то неопределенная вина, но вместе с тем он чувствовал, что пора перехватывать инициативу.
– Норман, - сказал он тихо, - ты сидишь и ждешь, пока откроется призывной пункт?
– Да! Да! Как долго тянутся минуты! Зачем заставлять нас ждать?
– Всему свое время, - успокоил его Мирр, нервно оглядываясь при этом: не побеспокоил ли взрыв эмоций кого-нибудь из посетителей.
– Вот что, Норман, расскажи-ка мне о своих невзгодах.
Ответом ему был печальный взгляд.
– Я совершил нечто ужасное и не могу говорить об этом.
– Можешь, Норман!
– Мирр положил ему руку на плечо.
– Вырви это из себя, скажи. И тебе станет легче.
– Если бы это было правдой!
– Это правда! Правда! Откройся мне, Норман!
– Ты уверен, что хочешь выслушать меня?
– Да, да.
– Мое преступление состоит в том...
– Ну, Норман, ну же...
– Что я дезертировал из Легиона!
С оглушительным грохотом Мирр уронил свою кружку на каменный пол. Потеряв дар речи, он глядел на макушку склоненной в отчаянии головы Нормана, но тут бармен, выскочив из-за стойки, вцепился ему в воротник.
– Вот что, вы, двое! Вон отсюда! Я следил за вами с тех пор, как вы уселись рядышком, и такие мне в заведении не нужны!
– Случайность, чистая случайность, - бормотал Мирр, чей разум все еще раскручивал нисходящую спираль недоверия, засунул две полученные от Нормана десятки в карман рубашки бармена, чем убедил его вернуться на свой пост.
Бармен собрал осколки, выдал последнее предупреждение о держании друг друга за руку и удалился, несколько раз гневно обернувшись.
Мирр постучал по голове Нормана суставом указательного пальца.
– Посмотри на меня, Норман, - прошептал он.
– Ты же не будешь обманывать старину Войнана...
– Это святая правда...
– Но послушай, Норман! Дезертирство из Легиона - это такой пустяк, что и волноваться нечего! Каждый рядовой мечтает об этом! Это его единственное желание!
– Рядовые - да, от них ничего другого и не ждут...
– Норман наконец-то поднял глаза на Мирра. Лицо его было пунцовым от стыда.
– Но я-то был офицером!
– Офицером?
– переспросил Мирр и замолчал, пытаясь найти для этой новой информации место в сложнейшей головоломке своей жизни. Однако собеседник его уже впал в исповедническое настроение и не мог остановиться.
– ...и не просто офицером. Я - лейтенант Норман Голлубей, единственный сын самого генерала Голлубея! Мои предки безупречно служили Легиону два столетия... два столетия! Два века генералов и маршалов, битв и подвигов, медалей, славы и величия! Можешь ли ты представить, какой груз - невыносимый груз - наложила на меня семейная традиция?
Мирр отрицательно замотал головой, частью - потому что от него этого и ожидали, частью из-за ощущения, будто мозг ему выжигают каленым железом.
– Почти с той самой минуты, как я родился, а уж с колыбели - точно, меня готовили к службе в Легионе. Отец никогда не говорил со мной ни о чем, кроме как о Легионе. Мать...
– МАТЬ!
– никогда не говорила со мной ни о чем другом! Жизнь моя была посвящена Легиону, и самое ужасное... что мне этого не хотелось. Я мечтал о другом.
Норман замолк и, судя по всему, погрузился в размышления о сыновней непочтительности.
Мирр был рад этому, потому что жжение в его мозгу усилилось и перед мысленным взором начали одна за другой возникать картины: дом в колониальном стиле с белыми колоннами; седовласый мужчина с суровым лицом, в безупречной форме генерала Космического Легиона; прелестная женщина, чья сдержанность была столь совершенна, что казалась враждебностью, и чья осанка ни в чем не уступала безукоризненной офицерской выправке ее мужа. Это были картины его собственного детства, и Мирр начал догадываться, почему памятевыводитель на призывном пункте выжег все его прошлое. Если вся его жизнь была пропитана традициями Космического Легиона, вина в предательстве семейной чести была равно всеобъемлющей. Каждый запечатленный в его памяти случай, каждая мельчайшая деталь детства были ключом к сущности преступления. Поэтому машина с электронной скрупулезностью изъяла все.
Одна тайна его жизни раскрылась, но вместо нее уже выросла другая.
– Да, Норман, не позавидуешь тебе... Конечно, с таким воспитанием можно презирать себя за самовольную отлучку, но зачем возвращаться в Легион рядовым? Тебе нет нужды избавляться от воспоминаний. Вернись в Легион, и ты уже не дезертир, тебе нечего волноваться! Это так просто!
– Просто! Он говорит!
– Норман издал жутковатый смешок: казалось, это плачет сама его истерзанная душа.
– Разве не так?
– Если бы ты только знал!
– Ради всего святого!
– Мирр из последних сил боролся с нетерпением, понимая, что находящегося в таком состоянии собеседника торопить опасно. Расскажи мне, Норман!
– Беда в том, - ответил тот, возбужденно хватаясь за стакан, - что я не просто сбежал, я струсил и дезертировал в бою. Даже для генеральского сынка это - серьезное преступление.
– И вправду, - согласился Мирр.
– Но все-таки наш... твой отец мог вмешаться...
Норман отрицательно покачал головой.
– Ты просто не понимаешь... от человека, не воспитанного в армейских традициях, я этого и не ожидал. Нет такого способа, которым можно было бы смыть это пятно с фамильного знамени. Но запомни, не репутация семьи тяготит меня, а чувство вины. Моей собственной, выбитой в мраморе и отполированной вины. Мне стыдно за то, как я дезертировал.
– Расскажи!
– потребовал Мирр, игнорируя леденящие предчувствия.
– Не могу. Мне кажется, я вообще ни с кем не смогу об этом разговаривать.
На этот раз неподатливость Нормана вызвала у Мирра чувство скорее облегчения, чем раздражения.
– Ну ладно, ты дезертировал перед лицом врага. Что было потом?
– Мы сражались на Аспатрии... Бывал там?
Мирр сделал вид, что копается в памяти.
– Да, однажды мне, довелось провести там отпуск...
– Наверное, это было уже после того, как восстание кончилось... В мое время, в восемьдесят третьем, война еще шла, и во всеобщей неразберихе я ухитрился добраться до Пионер-сити. Конечно, военная полиция разыскивала меня, но убежище у меня было надежное. Жил я припеваючи, денег хватало, но потом появились какие-то непонятные существа, которых называли оскарами, и вот они-то и начали охотиться за мной. Приходилось когда-нибудь о них слышать?