Чтение онлайн

– Мы?
– Кемаль соблюдает видимость объективности.
– Наши средневосточники установили, что Ажах аль-Рахман пропал со своей обычной территории - еще до всего. Европейский сектор его нашел. Но даже если бы ты нас не отстранил, чем бы мы его ловили - отрядами гражданской обороны?

Второй удар в ту же лузу, улыбается про себя Эмирхан.

– Аль-Амн вообще официально не отвечает за ловлю террористов...
– шпилька конкурентам, которые не отвечают, но очень хотят.
– Зато они отвечали за охрану аэропорта.

– The Last Girl Wins, - усмехается Эмирхан.

– Простите?
– Кемаль передергивается.

– Чему я тебя только учил?..
– вздыхает Вождь.
– Точнее, чему выучил?

Кемаль молчит, двоечник. Ответ "неустанно трудиться на благо растущего Отечества" явно не будет засчитан.

– В общем, напишешь мне рекомендацию, кто в аль-Амне на что годится, а я посмотрю.

Прежде всего, позвольте мне вас всех поздравить. Вы спросите, с чем? С тем, что теперь наши клеветники могут подавиться своими лживыми языками. Они говорили, что у нас нет свободной прессы? Свободная пресса у нас есть, все увидели. Хотя, конечно, она у нас и всегда была. Вопрос в том, что мы понимаем под свободой печати? То же, что и страны атлантического блока? Нет, конечно! Нам всегда чужды были те понятия, которыми наполняет эти слова развращенный бессердечный Запад. Их пресса удовлетворяет наихудшим желаниям человека: желанию подсматривать за другими, оставаясь в безопасности. Что бы ни случилось – горе, беда или отвратительное преступление, катастрофа или катаклизм – пресса атлантистов сразу же готова выставить это на потребу публике! Они, словно алчные шакалы, срывают покровы тайны и сочувствия с любой трагедии. Почти каждого из нас коснулась развязанная ими война – но что такое эта война для ста миллионов американцев, ежедневно приникающих к экранам? Только повод поглазеть на чужую беду! Наше горе для них лишь новость. Свои собственные трагедии и катастрофы для них – такая же горяченькая новость. В одном доме пожар – сто миллионов зрителей жадно глазеют на это в своих уютных домах. Вы думаете, они испытывают сочувствие? Ни в коем случае. Сочувствие и уважение к чувствам соплеменников требуют скромности, деликатности и не дозволяют любопытства и бесцеремонности, с которыми врываются в любой дом журналисты, нарушают уединение, выпытывают подробности на потребу зрителям… Да они попросту вуайеристы, эти зрители!

Но и атлантическая пресса жестоко поплатилась за развращение аудитории. Так женщина, ступившая на путь потакания порочным страстям, начинает со стриптиза, подогревает к себе интерес, все больше и изощреннее обнажаясь - а заканчивает удовлетворением самых гнусных желаний клиентов в дешевом борделе, чтобы поддержать свое существование, когда для нее уже закрыты пути честного труда. Теперь все эти американские и европейские издания уже вынуждены подчиняться законам того рынка, который сами же и создали. Броские заголовки, бесстыдные изображения, щедро смешанные с потоками лжи и дезинформации, откровенность, давно уже перешедшая грань непристойности, все новые и новые трюки, чтобы только удержать подписчиков, не потерять тираж и трафик – ухищрения старой шлюхи, которую теснят молодые резвые конкурентки, еще не понявшие, что в свое время окажутся на ее месте. Вот путь, которым следовала американская пресса последние двести лет, и этот путь привел ее к нынешнему позору.

А между тем, свободная пресса - в самом деле хорошая вещь, если речь идет именно о свободе, а не о разврате и зависимости от разврата. Свободная пресса означает, что люди могут говорить о том, что для них важно, что они могут говорить правду - даже если эта правда кому-то неприятна или кого-то не устраивает. Вот мне, например, было крайне неприятно узнать, что в сердце созданной мной организации пробрались воры и коррупционеры. Мне также было неприятно узнать, что службы, которым положено этих воров ловить, прозевали это дело самым бездарным образом. Но я был очень рад, что наша пресса не оставляет такие вещи без внимания и жулики и ленивые бездари рискуют оказаться на первых страницах и в голове лент, кем бы они ни были.

Давать пищу уму и сердцу, напоминать о правде и морали, ориентироваться на вечные ценности, не подчиняясь диктату сиюминутности, сплачивать людей в нацию, а нации в единое общество – вот назначение истинно свободной прессы. Наша пресса, преодолев немалые трудности и не побоявшись угроз, с ней справилась. Вот это – торжество свободы слова!

Что же касается самого инцидента – конечно, это безобразие. Средства, выделенные на борьбу с враждебным влиянием на формирование общественного мнения, то есть, на все эти сетевые автоматические штучки, предназначенные обезвреживать атлантистских и реакционерских роботов-пропагандистов, Народная Армия использовала на свое материальное перевооружение. Я, признаюсь вам всем, консерватор и не такой уж завсегдатай виртуальной реальности, поэтому даже согласен с нашумевшим высказыванием уважаемого Хасана Эбади, мол, лучшее средство формирования общественного мнения – сплит-пуля в голову вражеского пропагандиста. Но необходимо помнить, что эта голова может скрываться за океаном. Нам теперь придется долго разбираться, что в инциденте с поголовным перевооружением Народной Армии и распродажей старого парка было добросовестной попыткой снабдить наши героические добровольческие части более современными огневыми средствами, что - головотяпством, что обыкновенным воровством, а что - антиправительственной деятельностью. В одном могу вас заверить, наша идеологическая безопасность не пострадает. Народная Армия уже пообещала скинуться и возместить грант, выделенный на создание роботов, вскладчину (смех).

Нет, ошибся, могу заверить вас еще в одном - заменять роботов живыми людьми мы в этом деле не собираемся. Травить наших граждан - не наш путь.

Выступление Эмирхана Алтына в связи с шумихой по поводу нецелевого использования Народной Армией средств, выделенных на создание сети роботов идеологической защиты, 21 мая 2038 года.

Дорога оставалась пустынной. Где-то позади вчера взорвали мост и движение (в основном, из Балыкесира куда подальше) прекратилось. И то сказать: мало кому хотелось там оставаться, особенно когда в городе беспрерывно шли столкновения, иной раз и все чаще – со стрельбой. А мятежники нависали над столицей провинции уже с трёх сторон. Это грозило не просто погромами или стычками, а полноценными уличными боями – как в Бурсе. Наверное, эти мысли должны были что-то вызывать – гнев, панику. Но даже паника у него получалась какой-то вялой. И у беженцев, пока они еще шли, катили, катились – тоже. Наверное, потому что не первый раз. Наверное, потому что все слишком устали. На отчаяние тоже нужны силы.

Последние сутки на перекрёстке было тихо. Смертная тоска.

«Смертная – очень подходящее слово», - подумал Рахим, глядя на опустевшую дорогу. Четырнадцать часов назад ему сбросили спутниковый снимок: из Кепсута выдвигалась колонна техники, по меньшей мере, восемь танков и три десятка автомобилей. И кажется именно сюда. Он ждал появления противника всю ночь, и не выспался, его люди тоже. Но мятежники не торопились. Или заблудились. Или встретили кого-то еще – хотя это Рахим бы услышал, а, может быть, даже увидел бы, если бы в Балыкесире опять подсуетились со спутниковой съемкой. Встретили кого-то. Или упали с края мира. Где-то тут он должен был быть. Или ушли собирать ромашки. Невозможно, скажете? А все остальное, значит, возможно?

Застава на дороге представляла собой сборную солянку – батарея из четырёх устаревших орудий, да рота солдат с автоматами и гранатомётами. Позиция, хоть и лучшая в окрестностях – всё равно, мягко говоря, не подарок. Если на той стороне мало-мальски грамотные командиры, они сначала раздолбают заставу из танковых пушек, находясь на дистанции, с которой по танкам почти невозможно вести эффективный огонь, а потом намотают на гусеницы то, что от неё останется. Впрочем, если даже они дураки, что сомнительно, и решатся на лобовую танковую атаку, шансов у заставы всё равно примерно один из ста.

А если пролетевший утром беспилотник принадлежал мятежникам – они не просто не дураки, у них и воздушная разведка есть.

С того самого утреннего часа у Рахима разболелась голова. В затылок будто ввинчивали тупой штопор. Он проглотил несколько таблеток и теперь вслушивался, ожидая, что вот-вот боль и муторное раздражение пройдут, сменившись, как обычно, легким головокружением и непродолжительной эйфорией. Лекарство не действовало, словно подчинившись всеобщей окрестной апатии и безнадеге.

Город за спиной иногда давал обстановку, но на деловые вопросы толком не отвечал, отмалчивался. Мост, допустим, взорвали – но какой-то «воздух» у округа еще был, натовцы Балыкесир почти не долбали, сельскохозяйственный район, дыра... «Воздух» был, но Рахим на него не рассчитывал. Развал, разор, немного страха перед натовскими беспилотниками, регулярно валившими военную технику всех сторон без тени избирательности, но главное – апатия. И тупой усталый испуг, не позволяющий ни сдать город, ни обороняться всерьез. Разозлишь ведь сопротивлением, будет хуже. В такие минуты Рахим почти понимал мятежников.

Показавшаяся машина была полицейской легковушкой, должно быть захваченной повстанцами в Кепсуте. Вряд ли там прятался смертник, но мало ли что? Когда поблескивающая новенькой краской из-под слоя пыли машина приблизилась на сотню метров, офицер поднял вверх автомат, приказывая остановиться. Нет, по всем приметам за рулем не смертник. Могли, конечно, выманивать под снайпера, но это вряд ли – откуда им знать, что говорить с ними будет именно командир заставы? Рахим, кажется, не возражал бы и против снайпера. Только чтоб побыстрее.