Чтение онлайн

И тут протопопа осенило: «Юродивый…» Ему сделалось как-то не по себе, поскольку он не ожидал, что и здесь, в далекой Сибири, могут оказаться люди, осененные Божьим вдохновением древнего провидчества. Не сразу поверив в это, он в очередной раз глянул назад и увидел, что мужики и женщины истово крестились и низко кланялись в сторону слепого и все, как один, негромко просили:

— Помолись за нас, святой человек Илья!

К слепому подошла поближе опирающаяся на кривую палку старуха и дала тому медный грош, а потом, с трудом наклонившись, поцеловала его в голову.

— Хорошая монетка, хорошая, не горячая, — нараспев заговорил тот, пряча подаяние за пазуху, — а вот батюшка Аввакум не хочет, чтоб я его денежку у себя держал, потому горячую дал. Ой, больно мне, ой как больно слепому Ильюше. — И он начал изо всех сил дуть на якобы обожженную руку.

— Почему ты так говоришь? — Аввакум наконец обрел дар речи и решил принародно пристыдить слепого. — Другие берут — и ничего, а ты вот решил меня обвинить непонятно в чем. Нехорошо, братец, напраслину возводить на невиновного. Скажи, что пошутил.

— Это ты, батюшка, с людьми шутки шутишь, зовешь нас в пламень огненную, в печь дьявольскую. А народ-то не желает туда лезть, не желает. Ты уж сам в нее запрыгни, да и грейся, сколько пожелаешь, а нас за собой не зови.

— О какой печи ты говоришь? — взвился Аввакум. — Где ты ее видел… — И тут же осекся, поняв, что сказал лишнее.

— Правильно сказал, видел Ильюша печь, а в ней огонь горит неугасимый. И сейчас ее вижу. А вот тебя нет, потому что ты как есть черный, и лучше, чтоб тебя никто не видел.

— Да как ты можешь что-то видеть? — не выдержал протопоп, уже догадавшись, чем закончится их спор с калекой, которого местные жители почитали, словно святого. — Ты и света божьего не видишь, а сидишь тут, придуриваешься, будто чего-то там тебе мерещится, — решил он стоять на своем и разоблачить калеку, выдававшего себя за юродивого.

— То в храме свет от свечи, а в душе от молитвы. Молюсь истово, а потому Господь сподобил меня видеть без глаз то, что другим не дано. Всех вижу, а тебя нет, мертвый ты поскольку. Как есть — мертвый… — И он тихо заплакал. — Жалко мне тебя, бедненького. И деток всех твоих жалко и матушку, которая претерпит муки великие за тебя, окаянного. Плачьте, люди, — громко обратился он ко всем, словно и вправду видел собравшуюся вокруг них толпу.

И люди, откликнувшись на его призыв, громко зарыдали, а старуха, только что подходившая к слепому, протяжно завыла, словно по покойнику. Аввакум вгляделся в их лица и с удивлением отметил, что плачут они и голосят всерьез, не придуриваясь, и не для видимости. У многих по щекам катились слезы, а какой-то плохо одетый мужик и вовсе рвал на себе волосы, а потом рванул ворот рубахи, обнажил впалую грудь и начал царапать ее грязными, потрескавшимися во многих местах ногтями. Это зрелище было для Аввакума так отвратительно, что ему захотелось убежать, спрятаться и никого вокруг себя не видеть.

«Что же это, — подумал он, — никак они обо мне плачут… Хоронят… Живого хоронят! Да что же они делают?! Разве можно так поступать? Не по закону это, не по-людски, не по-божески. Срам-то какой! Живого отпевать!»

— Замолчите!!! — закричал он в толпу. — Не гневите Бога!!! Кого вы слушаете? Это не он говорит, а бес в него вселился и глаголет устами несчастного! Изыди! Изыди, нечистая сила!!! Свят, свят, свят!

Но его никто не слушал, а, задрав головы кверху, смотрели куда-то в небо, будто бы душа его уже отлетела и витала над ними.

Тогда Аввакум наклонился к самому уху слепого и закричал, чтоб пересилить доносящиеся отовсюду рыдания:

— Прекрати это, а то отлучу тебя, несчастного, от храма Божьего. Прямо сейчас и отлучу, если не остановишь народ.

— От какого храма ты меня отлучить хочешь, батюшка? — смиренно спросил тот, вращая бельмами.

— Сам знаешь, от какого. От Святой Церкви отлучу за лукавство твое.

— То ты у нас — самый лукавый дух и есть. Людей на погибель зовешь, в геенну огненную. Ты сам-то когда в храме был? — задал он совсем неожиданный вопрос.

— Прямо сейчас из храма вышел, — растерявшись, отвечал ему Аввакум, словно перед ним находился не слепой калека, а кто-то, значительно выше и сильней его. — И службу там служил, — зачем-то добавил он.

— То тебе только кажется, что ты был в храме Божьем. Может, телеса твои и были там, но душа в ином мире витает, заблудилась совсем, и уже не видать ее, не вернется обратно. И то, что ты службой называешь, совсем не служба Господня, а игрище бесовское. От тебя и сейчас еще серой воняет, а не ладаном, как ты думаешь. Ой, как несет! Мочи нет никакой терпеть, отойди от меня, а то задохнусь от бесовской вони! Уйди! Уйди! — начал он отмахиваться обеими руками от протопопа.

— Ах, вот ты как! — закричал Аввакум. — Да я тебя сейчас на чистую воду выведу, айда со мной, проверю, кто ты есть такой! — И он схватил слепого за шиворот, силясь поднять того и поставить на ноги. Но вдруг увидел, что на месте ног у того были лишь короткие култышки, замотанные в опушенное снегом тряпье.

— Не трожь святого человека! — послышался сзади грубый голос, и чья-то сильная рука треснула его по затылку. Он обернулся и увидел мужика, что только что рвал на себе рубаху и громко рыдал. Теперь же на протопопа смотрели налитые кровью, ненавидящие его глаза. Не на шутку испугавшись, он отскочил в сторону, и кто-то тут же больно ткнул его кулаком под ребра, а вслед за тем на него посыпались крепкие затрещины.

— Бей оборотня! Бей мертвяка! — закричала толпа и поперла на него, норовя уронить и затоптать, выбить из него живой дух, чтоб он действительно стал мертвым, каким они его мгновение назад и считали.

Аввакуму не оставалось ничего другого, как броситься наутек в сторону недавно оставленного им храма и там закрыться. Но толпа не успокоилась и долго еще ломилась в дверь, выкрикивала угрозы, грозилась поджечь церковь. Не желая искушать судьбу, он прошел в ризницу и лег там на лавку, принялся тихо про себя молиться и так уснул. Но среди ночи он несколько раз просыпался, вздрагивал, натыкаясь руками на незнакомые предметы, и ему порой начинало казаться, что, может, он и впрямь умер, но потом успокаивался и вновь засыпал, тяжело дыша и постанывая.

Прошел без малого месяц, и за это время Аввакум со своим причтом участвовал в крестном ходе «на Иордань», проводимом на Иртыше, где он первым из присутствующих опустил напрестольный крест в студеную речную воду. Во время трапезы в архиерейском доме, куда наместники владыки созвали все городское духовенство, протопопа посадили по правую руку от Григория Черткова, который и возглавлял застолье. Они быстро нашли общих московских знакомых, вспомнили, как проходили праздники в кремлевских палатах, где Чертков не единожды присутствовал, находясь в свите прежнего патриарха. Но долго поговорить им не удалось ввиду того, что приказной был вынужден вскоре уйти, сославшись на свои срочные дела. Вслед за ним покинул застолье и Аввакум, стремясь быстрее попасть домой, где его дожидалось за праздничным столом все семейство.