Чтение онлайн

Какое подкрепление они, напротив, получили бы, признав своими тех, кто, целиком принадлежа прошлому, осуждает его. Ибо абсурдно осуждать все прошлое во имя будущего, не признавать здесь, как и повсюду, преемственности, последовательности, не признавать, что дух, воодушевляющий их ныне, был более или менее придавлен, но никогда не переставал существовать. Кроме сытых людей, уютно устроившихся в настоящем, процветая там и жирея, всегда были беспокойные умы, обуреваемые тайными запросами, не удовлетворенные себялюбивым благополучием, предпочитавшие итти вперед, а не отдыхать. Взгляды сегодняшних молодых «ненавистников» представляются мне ограниченными. Ничто так быстро не устареет, как их модернизм; чтобы разбежаться в будущее, настоящему приходится опереться о прошлое и затем лишь оттолкнуться от него.

Я все больше и больше ощущаю, как я несведущ. Политика, экономика, финансы — в эту область я суюсь наугад и не без опаски, движимый растущей потребностью знать. И все больше и больше я ощущаю, как непроходимо перепутаны все проблемы. Эти вопросы так сложны, что, чем больше ими занимаешься (я, по крайней мере), тем хуже их понимаешь. Тот или иной специалист военного времени устанавливал, сообразно своим выкладкам, те или иные предвидения, ту или иную схему будущего, казавшиеся ему непреложными, а события почти всегда опровергали их. [43] В таких случаях принято говорить (ибо выкладки, как-никак, были точными) о «психологическом элементе», о «невесомом», чего не сумел, не смог или не почел своим долгом учесть ни один техник, но что является как раз моим делом, моей областью. За пределы мне не следует выходить.

Что за поразительные аргументы находят или придумывают, чтобы доказать другим или самому себе, сообразно потребности момента, что это законно, мудро и морально: ограничивать рождаемость или плодить возможно больше детей, вооружаться до зубов и под предлогом самозащиты нападать, при случае одобрить действия Японии, и завтра, конечно, притти ей на помощь!

7 апреля.

Докончил без особого интереса и удовольствия «Цемент» Гладкова. В этой молодой и новой литературе шокируют малейшие ухищрения; их здесь в изобилии, но качество их чрезвычайно низко… Условная психология кажется новой и смелой, поскольку Гладков наделяет героиню чувствами (половыми реакциями) скорей мужскими.

Все же вещь значительная. Человеческое существо до такой степени податливо, что оно быстро становится тем, во что его убедят превратиться. Я слышал, что на германскую молодежь «Цемент» оказывает сильное влияние. Ряд девушек подражает героине романа, думая, что в ней они узнают себя.

С истинным наслаждением прочел томик Чехова (в весьма посредственном переводе де Рош) «Палата N 6». Рассказ «В овраге» превосходен даже в мельчайших деталях.

«Рвач» Эренбурга — книга замечательная, подлинной новизны, исключительного ума и уверенного рисунка.

«Все мы хорошо знаем девиз романтиков: я делаю лишь то, чего не могут сделать другие. [44] Культ оригинальности… Артем делал лишь то, что делали другие. Личная идея, которая отличала бы его от других, казалась ему бесполезной и недостойной выражения…»

Выскажусь яснее: бесконечная радость — чувствовать себя в тесном общении с другими, в обмене мыслями, чувствами, ощущениями, в единстве действий; но при условии, чтобы эти «другие» не были плутами. А пока они лгут и мошенничают перед самими собой, — я смогу быть честным с собой, лишь отмежевавшись от них, лишь восстав на них. В этом нет никакого романтизма, по крайней мере — с моей стороны, но простая потребность в правде. Так как же почувствовать себя индивидуалистом в условиях буржуазного общества? Здесь Utinam ex vobis unus [45] становится позорным.

9 апреля.

Партия обещала быть интересной; но с каким чувством садишься играть, если видишь, что противники — все до одного шулера? В их рядах находишь восхитительные лица, и все-таки не можешь ими любоваться. И если бы еще можно было всегда любоваться партнерами! Но здесь убеждения должны опережать симпатии. Что стоит прибавить: «увы»! Вот в чем причина промедления, обычно принимаемого за нерешительность ума, в то время как оно есть лишь незавершенная борьба с порывами моего сердца.

Париж, 18 апреля.

Листья каштанов пользуются моментом, чтобы распуститься, когда ничей взгляд не может их потревожить. Каждый год все тот же сюрприз, та же досада, что попался врасплох. Весна крадется на цыпочках, как святочный дед. Вновь я стараюсь подстеречь ее, уловить момент ее прихода. Но она всегда немножко таинственна и приближается украдкой. На мгновение перестанешь о ней думать: закрываешь глаза или отводишь взгляд на книгу… Подымаешь голову: она — здесь. (Так растения ночью достигают предела в быстроте роста. См. наблюдения и мысли Константэна о «Тропической природа».)

«Нет, — говорит E. G., - это не удастся (речь идет о пятилетке), а если удастся — мы пропали». («Мы» — это не Франция: просто-напросто — крупный банк.) Он произносит эти слова с очаровательной улыбкой, прекрасно сознавая всю слабость этого довода. Для меня — истинное удовольствие его повидать. С каждым разом яснее выступают качества его ума и сердца. Они растут в моих глазах благодаря тому, что он не выставляет их на показ, то ли не умея, то ли стесняясь. Истинная добродетель не выносит хвастовства; в этом я все сильнее убеждаюсь.

Я постоянно думаю и твержу себе о том, что многое, чем мы интересуемся, как дети игрушкой, не будет иметь никакой ценности, никакого значения для тех, чей проход я предчувствую, и к кому взывает мое сердце, — это-то и удерживает с набольшей силой мое перо. С ними я хотел бы говорить, для них хотел бы писать, но они уже не будут меня слушать. Впрочем, — тем лучше для них, если у них не будет никакого желания прослушать то, что желал бы высказать я. Они не знали бы, куда им девать мою симпатию, им от нее ни тепло, ни холодно. Огорчаться этим было бы величайшим безумием.

Апрель.

Неужели вы думаете, что Христос мог бы узнать себя в христианской церкви? Во имя его вы и должны бороться с церковью. Я ненавижу не Христа, а церковь, созданную по его завету. Не он вступил в сделку с владыками мира сего, а духовенство, совершавшее ее, правда, во имя Христа, но в то же время предавая его; и нельзя считать Христа ответственным за эту сделку. Христос «воздает кесарево кесарю», — это верно, но тем самым он как бы противостоит ему и отдает ему лишь оболочку. Во времена Христа социальный вопрос не стоял и не мог стоять, а если бы и был поставлен, то на чью же сторону перешел бы тот, кто всегда жил среди трудящихся и обремененных.

Но христова проповедь непротивления восстанавливает СССР против него. Те, кто следует этой доктрине покорности, становятся жертвами отвратительного обмана. Церковь скверна тем, что, разоружая угнетенного, выдает его головой угнетателю. Но угнетатель, допуская это, предает Христа и околпачивает его. Подогревая надежды на будущую жизнь, религия усыпляет и обессиливает сопротивление. Кто это понимает, тот может возмущаться религией, не отходя от Христа. Даже Иуда был менее коварным предателем, чем те, чьи речи позволяют обществу одурачивать людей, разоруженных их речами.