Чтение онлайн

– Хорошо, – согласилась Федорова. – Тогда я тоже сигареты возьму.

Устроившись поудобнее на подоконнике лестничной площадки около ящика с песком, мы закурили и приготовились: она – рассказывать, а я – слушать.

Месяц назад директора архива, прекрасного, по словам Анны Ильиничны, человека, но уже пенсионного возраста, пригласили в один высокий кабинет и предложили написать заявление по собственному желанию, выдвинув в качестве альтернативы на случай его отказа другое предложение – быть уволенным по статье. На все его попытки выяснить, чем же он так не угодил власть предержащим, ему ответили просто: сам нажился на торговле документами, дай и другим пожить. А на его вопрос, есть ли у них доказательства таким обвинениям, ему ответили еще проще: надо – будут. Заявление он, конечно, написал. Куда ему, интеллигенту, с хамами тягаться! А вернувшись на работу, он собрал всех в конференц-зале и рассказал, что с ним произошло и каким ему видится будущее архива.

– Знаете, не поверили мы ему тогда, думали, преувеличивает, а оказалось – преуменьшает. Так и появились у нас новая директриса Инна Ивановна Кострова и ее заместитель Тихонов, а через недельку – секретарша Курицына, и началось такое, что в страшном сне не приснится.

Первым делом в архиве только один телефонный номер оставили и три аппарата: один у вахтера, второй у секретарши и третий у Костровой. Ни мы позвонить не можем, ни нам – все под контролем, причем Курицына всегда трубку брала и слушала, о чем говорят, совершенно не стесняясь. Пробовали мы ей сказать, что неприлично это – чужие разговоры подслушивать, а она в ответ – а вы не разговаривайте. А потом начались эти ужасные совместные чаепития! – при воспоминании о них Анна Ильинична стиснула зубы и ее глаза яростно блеснули.

Да, картина вырисовывалась безрадостная. По заведенным Костровой порядкам каждый день в обед все работники архива должны были собираться в конференц-зале, откуда убрали кресла и, составив вместе несколько столов, накрыли их клеенкой и поставили вокруг стулья. В пять минут второго все должны были быть на месте, а отпускала их Инна Ивановна без пяти минут два. Для того чтобы пропустить это мероприятие, у человека должны были быть очень веские основания, причем, насколько они уважительные, решала сама Кострова, потому что нужно было прийти к ней и отпроситься.

– Понимаете, Елена Васильевна, сама она сидит в кабинете, как паук в центре паутины, а Курица и Мухомор, как мы их прозвали, снуют по зданию и, где что услышат, сообщают ей. А ведь все мы живые люди: у кого с мужем проблемы, у кого с детьми или со свекровью… Привыкли за столько-то лет и радостями и горестями делиться. Ну, пусть даже помочь никто не сможет, так хоть посочувствуют искренне. А с началом этих чаепитий все наши проблемы она стала публично обсуждать и комментировать, да с такой издевкой, что… Просто садистка какая-то! Удовольствие ей доставляет, что она может человека унизить, размазать, как кашу по столу. Ей такое понятие, как человеческое достоинство, ненавистно. Ну и перестали мы вообще о чём-то на работе разговаривать, только по делу. А она злится. Тогда она новое издевательство придумала: вызовет кого-нибудь и заставляет в приемной ждать часами.

– Ну, это, я думаю, не самое страшное испытание, – возразила я.

– Да? А вы знаете, что приемная три на три метра? А вы когда-нибудь пробовали просидеть несколько часов рядом с женщиной, которая не моется, ну, может, если не месяцами, так неделями точно, и при этом воняет потом так, что глаза щиплет. Правда, Мухомору это даже нравится, они свои отношения и не скрывают особо.

– Это Курицына что ли?

– Она самая. Окно приемной как раз на ворота и вход в архив выходит, так она от него не отлипает. Кто за кем пришел или приехал, кто кого встречает, во что одет и что в руках держит. Мразь… – выдохнула Федорова, видимо, чем-то эта вонючка ее сильно подвела.

– А вы не пробовали жаловаться? Написали бы коллективное письмо…

– А мы с этого начали, только попало оно в тот самый кабинет, где нашего бывшего директора мордовали. Ей дали его прочитать, а она нам после объяснила, что о нас думает, да в таких выражениях, что вспомнить стыдно. Мы потом стороной узнали, что она, Мухомор и. Курица в женской колонии работали, и был там страшный скандал года три назад, после которого их оттуда, да и вообще из органов, убрали якобы по состоянию здоровья. Но связи у них, видимо, какие-то сохранились, потому что чувствуют они себя очень вольготно.

– В смысле? – не поняла я.

– А в том самом смысле, что раньше получить разрешение на работу с архивными документами было достаточно сложно, а сейчас с их легкой руки там проходной двор. Придут, заглянут к ней, пошушукаются – и пожалуйста. А когда дела возвращают, там то одного, то другого документа нет. Мы ей об этом сказали, а она нам: вы сами этими документами и торгуете. Вот и все.

– Да уж, – протянула я. – Ничего себе история.

– Скажите, Елена Васильевна, а Ирочка – это такая девочка милая, сероглазенькая?

– Да, Анна Ильинична, а что? – насторожилась я.

– Понимаете, склонности у Костровой несколько… – она замялась, – нестандартные для женщины.

– То есть? – я похолодела.

– То и есть. Любит она к себе в кабинет молодых женщин приглашать. Но, правда, только тех, кому уже восемнадцать исполнилось, – Федорова передернулась от отвращения. – Для дружеской беседы якобы, – с издевкой добавила она. – Они потом плакали и рассказывали, что она их то по голове погладит, то по попке, то по груди и смотрит при этом масляными глазами. Видимо, подругу себе новую ищет, Курица ей, наверное, уже надоела.

Раньше-то они то и дело целовались и мурлыкали, а последнее время что-то охладели друг к другу.

– Так что? – удивилась я. – Эта многостаночница и с ней, и с Мухомором?

– Действительно, правильно вы ее назвали, именно многостаночница, потому что во весь голос еще и о своей необыкновенной любви к мужу кричит.

– Интересно, а он догадывается о такой многогранной деятельности своей жены?

– Нет, конечно. Видела я его как-то издалека, когда он за ней приезжал. Обыкновенный нормальный мужик, – пожала плечами Федорова.

– Ну, спасибо вам за рассказ, Анна Ильинична. Честно скажу, всего, чего угодно, я ожидала, но чтобы такое! Теперь буду думать, как оттуда Ирочку вытаскивать, не место ей там. Совсем не место. А где там конференц-зал находится?

– На первом этаже. Как войдете, слева – будка с вахтером, точнее, вахтершей, а сразу за ней по левой стене двустворчатые двери – это и есть бывший конференц-зал. Таблички там нет, да вы не перепутаете. Перед вами будет вертушка, а напротив дверей конференц-зала – дверь на лестницу, – подробно объяснила мне она.

Я посмотрела на часы – вообще-то, если поторопиться, я могла еще успеть к концу их чаепития, потому что ждать шести часов я не могла, ведь в пять за мной обещал зайти Чаров. Я так гнала машину к областному архиву, что приехала даже на пять минут раньше, и в голове у меня все время вертелась единственная мысль: слава богу, что Ирочке еще нет восемнадцати лет. Уже не торопясь, я вышла из машины. Около ворот, ведущих во двор архива, сидела интеллигентного вида пожилая женщина в платочке и темных очках и торговала жареным арахисом, заранее расфасованным в маленькие бумажные кулечки. Орешки выглядели так привлекательно, что я не выдержала и купила – они оказались не только симпатичными, но и необыкновенно вкусными. Я улыбнулась продавщице, и она улыбнулась мне в ответ: