Чтение онлайн

– Не понимаю… – несколько раз пробормотал он, меряя шагами комнату.

Меня тошнило, и на размышления не осталось сил, поэтому я свернулся в клубок под одеялом в надежде, что сон унесет меня подальше от всего этого.

– Неужели кто-то считал пастора опасным? И его заставили замолчать… Но почему? Неужели мы что-то упустили? – Томас вопросительно смотрел на меня.

Я молча закрыл глаза.

– А я-то думал… – пробормотал профессор, вновь принимаясь беспокойно расхаживать по комнате. Я понял, что он хочет сказать: Томас собирал информацию, выстраивал логические цепочки и постепенно убедил себя самого и меня заодно в том, что именно пастор убил графа и Марию. Оставалось отыскать еще пару недостающих кирпичиков, а ответ на последнее “почему?” уже маячил на горизонте, как вдруг вся его теория рухнула прямо на глазах. И теперь придется начинать заново, практически с чистого листа.

Томас замер, и я поднял глаза.

– Нож торчал вот отсюда… – погруженный в собственные мысли, профессор взмахнул рукой, – с левой стороны, возле лопатки. С левой стороны… – его рука описала дугу, – на такой высоте… Здесь… Вот так! – он схватился за спину с левой стороны, стараясь дотянуться как можно дальше. – Нет, не понимаю… А нож… Лезвие у него длиной всего два дюйма. Зачем брать такой короткий нож, когда рядом в ящике лежат другие – длиннее и опаснее? Возможно, это просто попытка напугать?

– А пастор не умрет? Это опасная рана?

От рассеянности Томаса не осталось и следа:

– Нет. Не опасная – именно это мне и кажется странным. Его будто ударили вполсилы, словно старались не очень изувечить.

Меня вдруг осенило:

– А что, если пастор сам себя пырнул ножом? Чтобы отвести подозрения?

Томас расстроенно покачал головой:

– Нет, Петтер, это физически неосуществимо. Никто не сможет воткнуть нож себе в спину с такой силой. У людей для этого слишком короткие руки. Придется еще поразмышлять, начать сначала, учесть все возможные детали. Во-первых, кто был рядом, когда это произошло? – И Томас как-то странно взмахнул левой рукой. – Во-вторых, кому придет в голову держать нож левой рукой? Кто из присутствующих левша? Потому что, по-моему, здесь действовал именно левша.

Я задремал, а Томас продолжал монолог, пытаясь отыскать ответы на собственные вопросы. Прошло довольно много времени, когда он вдруг остановился возле меня и откуда-то издалека до меня донеслись его слова: “Петтер, у меня появилась идея! Знаешь какая?” Но никакие силы не могли вырвать меня из крепких объятий сна, и я ничего не ответил. А немного погодя обнаружил, что Томаса в комнате нет.

Когда я выбрался наконец из туманного мира дремы, то первое, что почувствовал, был восхитительный запах съестного. А затем кто-то сказал:

– Петтер, просыпайся!

Я растерянно открыл глаза и увидел улыбающиеся губы трактирщицы:

– Неплохо ты выспался.

Пытаясь отогнать сон, я заморгал и неожиданно громко зевнул, тут же стыдливо прикрыв рот и извинившись.

– Ничего страшного. Ужин наконец-то готов, и профессор попросил принести тебе.

Взяв у нее тарелку, я жадно набросился на еду, вспомнив вдруг, что не ел весь день. В этот момент в комнату вошел Томас. Госпожа фон Хамборк озадаченно посмотрела на него, и тот, заметив это, улыбнулся:

– Я попросил вас подняться, чтобы поговорить с глазу на глаз. Будьте любезны, подойдите сюда! – И, махнув рукой в сторону письменного стола, он развязал мешочек, который я прежде видел у Бигги.

Я продолжал трапезу, но время от времени мог слышать, что говорит Томас:

– Растолочь корень ятрышника, orchis morio, который… и припустить его в горячей воде… Давать по три ложки в день… А также настоять в горячей воде семена черной белены, hyoscyamus niger, пока они не превратятся в кашицу. Смешать с чесноком и растительным маслом и помазать тайное…

Тарелка моя опустела, я жадно выпил принесенное хозяйкой пиво и, умиротворенно вздохнув, вновь накрылся одеялом. Чувствовал я себя лучше – головная боль почти совсем прошла, и лишь за ухом немного пульсировала кровь. Я отдохнул и теперь соображал быстрее, чем раньше.

Меня вдруг молнией пронзил стыд: я вспомнил об ужасной судьбе Марии. Как я мог позабыть о ней?! Как смог хотя бы на миг выкинуть девушку из головы? И как у меня хватило наглости чувствовать себя таким умиротворенным?! Я вжал голову в подушку и попытался отогнать от себя ее изувеченный лик. В горле застрял крик. Кто-то положил мне на плечо руку и вытащил меня из-под одеяла. Я открыл глаза и увидел лицо профессора. Трактирщицы в комнате не было.

– Что с тобой? – спросил Томас. Но он и сам без труда прочел ответ на моем лице. Присев на краешек кровати, Томас вздохнул: – Петтер, обманывать тебя не стану: тебе никогда не забыть того, что здесь произошло. Никогда. Но… – Он умолк и беспомощно махнул рукой, видимо, так и не найдя, что сказать. Мы оба сидели молча, пока Томас вдруг не воскликнул: – Ладно! Я попросил всех собраться в харчевне сегодня вечером, в одиннадцать часов. Это уже скоро, и тебе, пожалуй, пора встать и одеться.

Сам же профессор достал свой парадный камзол и начал переодеваться.

– Это еще зачем, – растерялся я, – зачем нам всем собираться?

Томас продолжал одеваться и вдруг замер – он серьезно осмотрел свои руки, а потом, застегнув камзол, наконец ответил:

– Пришло время попытаться положить этому конец. Иначе, боюсь, трупов здесь станет больше.

Он аккуратно почистил плечи камзола маленькой щеточкой из куньего меха и пробормотал:

– Ad turpe… – и еще что-то на латыни.

Меня вдруг охватил ужас: на мгновение профессор вдруг превратился в испуганного слабого мальчишку… Но он быстро взял себя в руки:

– Я сказал: ad turpe nemo ohligatur, что значит “нельзя унижать”. Так гласит одно из положений римского права. А для меня это означает, что у нас есть свидетель, которого мы, к сожалению, не можем использовать, ведь в этом случае мы, разоблачив убийцу, подвергнем свидетеля унижению и испортим ему жизнь. – И профессор устало потер лоб.

– То есть вы знаете, кто убийца?! – Я не верил своим ушам.

Томас выпрямился, надел камзол, достал ящичек, из которого аккуратно вытащил парик и натянул его на болванку. Присыпал локоны мукой, осторожно дуя на нее, пока мука белоснежной пеленой не покрыла причудливые завитки парика. Профессор уверенной рукой, не спеша, водрузил парик на голову, сунул в рукав носовой платок, гордо выпрямился и с достоинством зашагал к двери.

– А господину Петтеру Хорттену следует пошевеливаться, если, конечно, он желает посмотреть последний великий спектакль нашего столетия! – гнусаво и высокомерно проговорил Томас, потом рассмеялся и подмигнул мне: – Да, Петтер, мне известно, чьих рук это дело. И сейчас моя задача – доказать это.