Чтение онлайн

— „Милая Нора, — писал он, — я боюсь, что вы можете ложно истолковать мою сегодняшнюю чепуху.

Не воображайте, что я замышляю нечто до такой степени идиотское, как отправиться в поиски за женой. Не забывайте, что их две и что в этом мое спасение. Если вы не прочь прокатиться в Женеву и явить собою третью притягательную силу, вы сможете совершенно успокоиться насчет безопасности

Вашего любящего кузена

Рейна Четвинда"

Бросив письмо в почтовый ящик, он почувствовал успокоение и вернулся к своей работе.

Но на следующее утро он получил письмецо от миссис Монтейс, которое с раздражением разорвал на клочки и бросил в корзину.

Оно гласило:

„Милый Рейн! Мужчины так забавны. Я смеялась над вашим письмом до слез.

Ваша любящая кузина

Нора Монтейс.

Это показывает, что женщина готова судить о вас по образчику, тогда как вы сами колеблетесь, имея в своих руках весь материал".

С момента взаимного разоблачения отношения между Екатериной и Фелицией подверглись изменению, не менее заметному от того, что оно было весьма тонко. Это было неизбежно. В самом деле, Фелиция страшилась первой интимной беседы с Екатериной так же сильно как и приезда Рейна. Но подобные вещи бесконечно проще, чем мы склонны представлять себе, ибо привычка властвует над человеческими отношениями. Часы, проводимые ими вместе, в начале внешне проходили так же приятно, как и раньше. Но Екатерина была более сдержанна и в разговоре ограничивалась, насколько возможно, событиями повседневной жизни, а Фелиция, держась настороже, потеряла кое-что в простоте своих манер. Однако, незаметно они стали отдаляться друг от друга и меньше встречались. Склонность неправильно судить об Екатерине явилась естественным последствием неблагородного чувства, которым проникалась девушка. Редкие выражения чувств или мнения, которые допускала Екатерина, вместо того, чтобы вызывать сочувствие к ней, будили в Фелиции неосознанные инстинкты соперничества. Она все более и более искала общества старого ученого, смело приводила в исполнение план, который с некоторым трепетом обдумала, и заняла место его секретаря.

Когда он смотрел, как она, с запачканными в черниле пальцами и растрепавшимися волосами, переписывала его неразборчивую рукопись, он выражал ей благодарность за ее самопожертвование. Но Фелиция пылко на него смотрела и качала головой.

— Вы вообразить не можете, какое это чудесное развлечение, мистер Четвинд.

Таким образом старик с благодарностью принял ее услуги; однако, если правду говорить, искушенного книжника, привыкшего все делать самому с тщательной заботливостью, весьма затруднял по временам вопрос, чем занять своего прекрасного секретаря… особенно, если она со свойственной ее полу добросовестностью, настаивала на полном использовании каждой минуты, которую она ему предоставляла.

А Екатерина грустно и понимающе улыбалась искусному стратегическому ходу Фелиции.

— Можно лишь пожалеть, что вы до сих пор об этом не подумали, — сказала она однажды, — регулярные занятия действуют весьма благотворно: они предохранят от раздражительности.

— Да, — ответила ей в тон Фелиция. — Боюсь, что я начинала сбиваться с истинного пути.

С наступлением лета в пансионе поднялась заметная суетня, внесшая больше мира во взаимные отношения. Трескотня о модах носилась в воздухе. Дамы на перерыв друг перед другом бегали в магазины, обменивались услугами и приходили каждый раз в волнение при появлении новых свертков.

— Дыхание моды сравнивает всех, — заметила Екатерина, смотревшая на все эти треволнения насмешливым, хотя и ласковым взором.

Она насильно была вовлечена в этот вихрь, так как к ней со всех сторон обращались за советом при подборе оттенков материй и подходящих шляп. Она без затруднений купила целый гардероб для мисс Бунтер, которая просила ее пойти вместе с ней в магазин, а там беспомощно сидела перед прилавком, перебирая пальцами груды товара. Даже фрау Шульц оттаяла. Но она одна не совещалась с Екатериной. Она взяла в поверенные Фелицию и показала ей, среди прочих одеяний для сезона, кроваво-красную блузку с кружочками цвета мов, величиною в двухфранковую монету, которую она нашла весьма изящной. Каждая запаслась какой-нибудь обновкой для лета. Комната госпожи Попеа была вся усеяна лоскутками. Маленькая портниха, вооруженная булавками, то и дело являлась в пансион, если не устраивалась в назначенной для нее крошечной комнате, за дверью которой беспрестанно раздавался треск разрываемых материй и жужжание швейной машины.

Летние перемены отразились и на самом пансионе. Верхний этаж, который в течение зимы оставался не обставленным, по обычному зажил общей жизнью. Неделя ушла на чистку, во время которой дом перешел во власть людей в легких соломенных шляпах и синих блузах. А затем еще неделя ушла на уборку: вешались новые занавески, натирались полы, снимались грязные чехлы со стульев и кушеток, которые предстали перед взорами во всем блеске покрывавшего их ярко-зеленого бархата. Дальнейшие улучшения поручены были проворному молодому человеку в нарукавниках из альпага и зеленом байковом переднике. Появился летний гарсон, который вынырнул из таинственного царства, где летние гарсоны проводят зиму, и вновь приступил к своим обязанностям, по-видимому, с того пункта, на котором оставил их в прошлый сезон. Госпожа Бокар перекликалась с ним на довольно значительном расстоянии, что наводило тоску на тех, которые не хотели понять, насколько от этого зависело благополучие пансиона. В более спокойные моменты эта милая дама занималась рассылкой проспектов, разъяснений и ответов на справки. С улыбкой на лице расхаживала она по пансиону в ожидании удачного сезона.

Первыми приехали — комендант Порнишон с женой. Это был храбрый старый гасконец, ветеран Сольферино и Гравелотта, говоривший громким голосом, с энергичными жестами, с рассказами о крови и битвах и слушавшийся своей маленькой жены, словно овечка. Его приятель, полковник Казе, приехал несколько позже. Уже несколько лет они аккуратно поселялись летом в пансионе госпожи Бокар. Вслед за ними приехал среднего возраста человек, по имени Скоф, у которого были торговые дела в Женеве. Первое время он вызывал всеобщее неудовольствие тем, что делал какие-то вычисления в черной книжечке во время табльдота. Но фрау Шульц нашла, что он превосходнейший человек, после того как пришлось услышать от него подробный отчет о джутовом рынке, в состоянии которого она как-будто была в некотором смысле заинтересована в один из периодов своей жизни. После этого она стала ему рассказывать про Лотхен, а он отложил в сторону свою черную книжечку.

— Какая сирена! — воскликнула мадам Попеа в злорадном восторге.

Следующим должен был явиться Рейн Четвинд. Старик поехал утром на вокзал, чтобы встретить его и, торжествуя, привез его в пансион.

— О Рейн, мой милый, милый мальчик, — сказал он, следя за тем, как тот поглощал кофе с булочками, которое по заказу старика принесли ему в номер, — ты не можешь представить себе, как я жаждал вновь свидеться с тобой.

— Ну вот, вам и не следует продолжать свое изгнание, — отозвался Рейн сердечно. — Я намерен забрать вас обратно в Оксфорд. Город без вас превратился в мрачную пустыню. Если бы я мог запомнить имена всех тех, кто шлет вам умоляющие призывы, то получился бы список подлиннее, чем у Лепорелло. Вам не следует больше жить в разлуке со мной, папа.

— Верно, — согласился старик, — но пойми, что я не мог так хорошо справиться со своей работой в Оксфорде, не так ли?

— Это прекрасный труд, — заметил Рейн, в котором заговорил инстинкт ученого.

— Да, — со вздохом сказал старик, — над ним приходилось корпеть и корпеть, и я полагаю, что справился с работой очень хорошо.

— Пока я здесь, надо будет пересмотреть вашу рукопись. Дайте взглянуть на нее.

— Не ломай себе сейчас голову над нею, мой мальчик. Кончай свой кофе. Я позвоню и прикажу подать еще. Ты, должно быть, устал после столь долгого путешествия.

— Устал? — рассмеялся Рейн. — О, дорогой мой, нет, и я могу прекрасно обойтись этим до завтрака. Я хочу только посмотреть, что такое вы насочиняли за время моего отсутствия.

Профессор направился к комоду и вытащил рукопись с пылавшим от восторга сердцем при виде любовного интереса Рейна к его работе — неисчерпаемому источнику гордости и утехи.

— Вот она, почти оконченная.

Рейн взял от него рукопись и, переворачивая страницы, бегло знакомился с точкой зрения, с которой трактовался предмет. Вдруг у него вырвалось изумленное восклицание; он положил рукопись на колени и вопросительно посмотрел на отца.

— Алло! Что все это значит?

Старик через его плечо наклонился над рукописью.

— Это писал мой секретарь, — объяснил он. — Мисс Гревс, ты помнишь ведь, не так ли?

— Конечно, но…

— Ну да, Рейн, она на этом настаивала; она приходит сюда на пару часов ежедневно. Это ее забавляет, право; и я ничего не мог поделать.

— Какая она, должно быть, славная, — заметил Рейн.

— Именно так, мой мальчик; каждый день она как будто новою нитью привязывает мое сердце. Не дурно было бы нам ее взять с собой в Оксфорд, а, Рейн?