Чтение онлайн

Полученные результаты не означают, что у больных вообще нет уровня притязаний, но если данный набор заданий был для здоровых лишь предлогом для выявления уровня их притязаний, то у больных само исполнение заданий становится смыслом работы.

Таким образом, при эпилепсии происходит компенсация первичных дефектов, но компенсация неудачная, приводящая к деградации поведения» [205, с. 50–52].

Если бы дети-эпилептики воспитывались в обществе, где всякий человек всякому человеку — не начальник, подчиненный или просто чужой, а друг, товарищ и брат; если бы они росли в единой большой семье, где все дети — не чужие друг другу, и ни один взрослый не является чужим ни одному ребенку; если бы их припадки и тугоподвижность их мышления не оказывались поводом для их унижения и эксплуатации сверстниками и взрослыми, как это неизбежно происходит в классовом обществе с каждым таким ребенком, начиная с его раннего детства, — тогда у таких детей не формировались бы ни угодливость, ни брутальность. В гораздо меньшей мере развивалась бы и сверхпедантичность, перенесение мотива из широкой деятельности на исполнение узкого вспомогательного действия: когда ты работаешь для своих друзей и подруг, искренне любящих тебя, а не для начальника или чужого тебе заказчика, стремление хорошо сделать свое дело сопровождается гораздо менее выраженным повышением уровня тревожности, чем то, которое заставляет эпилептиков, живущих в классовом обществе, уделять чрезмерное внимание каждой незначительной мелочи. Одним словом, припадочные дети в бесклассовом обществе не получали бы такие уродства характера (которые в гораздо большей мере повинны в деградации психики эпилептиков, чем врожденные органические изменения в из мозгу и вызванные этими изменениями припадки, «абсансы», «эквиваленты» и прочие измененные состояния сознания), какие они с печальным постоянством приобретают в обществе отчуждения.

Если человечество доживет до бесклассового общественного строя, то в лице детей-эпилептиков, воспитанных при этом строе (если, конечно, генуинную эпилепсию не научатся предотвращать еще до возникновения бесклассового общества), оно обретет наилучшее доказательство того, что «эпилептический характер» вовсе не заложен в генах, но впечатывается в детей обществом, в котором преобладают отношения авторитарного и индивидуального управления, авторитарной и индивидуальной собственности.

Итак, мы убеждаемся еще и на примере врожденных эпилептиков, что характер «здания» человеческой психики нельзя понять, исходя из исследования его «стройматериалов» — органического состава головного мозга, а также происходящих в последнем физических и химических процессов. Напротив, нужно сперва изучить характер функционирования и закономерности развития психики данной личности (индивида или коллектива), а затем уж, исходя из результатов такого изучения, объяснить, почему данные психические процессы реализуются именно через такие, а не через другие органические процессы в мозгу. Однако не нужно следовать примеру Юнга — и искать закономерности функционирования и развития психики в ней самой: в противном случае кончите тем, что припишете ей какие-нибудь «архетипы» и объявите их вечными и неизмеными (как это и произошло с Юнгом). Начало, структурирующее психику и движущее ею, следует искать в отношениях управления и собственности, в их развитии, движимом развитием производительных сил; при этом в учителя себе взять можно и Юнга (не как философа, а как психолога-практика), но еще бы лучше — Б. В. Зейгарник, Э. Фромма, отчасти В. Райха и других психологов, пытавшихся заниматься психоанализом по-марксистски, а марксизм обосновывать с помощью психоанализа.

(16) А затем воспроизведенное Вильгельмом Райхом в одной из лучших его книг — «Вторжение принудительной сексуальной морали» («The invasion of compulsory sex-morality»), не раз издававшейся на английском языке, но, кажется, так до сих пор и не переведенной (к великому сожалению) на русский.

(17) Хотя воля к власти — ревнивое желание быть единственной любимой игрушкой своего мужчины и в этом смысле обладать им — тоже, разумеется, присутствовала. Вообще говоря, эти три противоположности — воля к власти, воля к подчинению и воля к бунту — не только постоянно встречаются у одного и того же человека в его отношении к одним и тем же людям, но и неизменно оборачиваются друг другом. То же верно и по отношению к таким противоположностям, как потребность индивидуальной личности в других людях и ее же заинтересованность в дистанцировании от них. Наконец, если рассмотреть все эти пять противоположностей в едином комплексе, как единое противоречие, то окажется, что и по отношению к такому противоречию будет всегда верно утверждение, что все входящие в него противоположности превращаются друг в друга и скрывают друг друга в своей глубине, сущности, основе.

(18) Обратите внимание, уважаемые читатели, как плавно мы с вами перешли от анализа случаев любовного бреда при шизофрении к анализу чувства любви у психически здоровых людей… В этом нет ничего удивительного, поскольку и у псих-больных, и у псих-здоровых (кстати, между теми и другими нет китайской стены: все люди, особенно в классовом обществе, расположены между двумя полюсами — психическим здоровьем и нездоровьем, — в разной мере ближе либо к тому, либо к другому) членов одного и того же общества психика сформирована этим самым обществом, его противоречиями и проблемами.

В классовом обществе противоречия между пятью вышеперечисленными влечениями лежат в основе как всех человеческих характеров, так и всех — а не только тех, что связаны с сексом — комплексов неудовлетворенных влечений. В этом мы могли убедиться, в частности, на примере эпилептиков с детства, приведенном Зейгарник и процитированном нами: «сочетание брутальности, угодливости и педантичности», характерное для них в классовом обществе, очевидно содержит в себе противоречие между волей к власти и волей к подчинению. Воле к власти прежде всего соответствует «брутальность», характерная эпилептическая жестокость, столь часто упоминаемая авторами книг по психиатрии; воле к подчинению — угодливость и педантичность. Но не следует упрощать дело, представляя его так, будто за каждой из черт характера и за каждым из влечений, противоречащих друг другу в одном и том же цивилизованном человеке, стоит лишь одно из пяти «базовых» влечений: на самом деле в основе каждой из таких черт и влечений мы откроем все пять «базовых» влечений (к которым еще вдобавок примешиваются тревожность и враждебность), смешанных в разных пропорциях (меняющихся со временем и от ситуации к ситуации).

(19) Раз уж мы заговорили об Отелло, то никак нельзя не упомянуть о ревности.

Ревность всегда была у людей — и будет до тех пор, пока люди, изменяя свой генотип, не избавятся от нее. Самец/самка всегда испытывал/а недовольство, когда его/ее партнерша/партнер предпочитал ему/ей другого/другую партнера/партнершу. Однако в коллективистском обществе, все члены которого — друзья и подруги до гроба, чувство ревности гораздо легче смягчить и подавить, чем в классовом обществе. Последнее создает еще один источник этого чувства, вырастающий из отношений авторитарной и индивидуальной собственности — чувство собственника по отношению к партнерше/партнеру, многократно усиливающее ревность и придающее ей особенно уродливые, отвратительные формы.

Чувство ревности различно не только в первобытном и классовом обществе, но и в разных классовых обществах, в которых комбинации трех типов отношений собственности и управления в системе семейных отношений несколько различны. Так, у монголов в семье сохранилось немало остатков первобытного коллективизма — и потому встречающееся у них чувство ревности менее остро и патологично, чем, например, у народностей Северного Кавказа и у русских, а также имеет ряд других любопытных особенностей, связанных с высокой степенью равенства между мужчинами и женщинами, стариками и молодежью, с нерезкой выраженностью монополии отдельных взрослых на отдельных детей; у северокавказских народностей чувство ревности имеет массу отличий от чувства ревности русских (в частности, гораздо менее истерично и демонстративно, чем у последних) — и все эти отличия очень хорошо могут быть объяснены тем, что в северокавказских семьях господство мужа над женой все еще является гораздо менее спорным, чем в русских, северокавказские мужья не чувствуют себя «утратившими власть», а северокавказские женщины все еще слишком мало претендуют на равноправие в семье (о том, как все это выражается в бреде ревности у русских, северокавказских и монгольских психически больных, см. в интереснейшей монографии Е. И. Терентьева «Бред ревности» [632, с. 107–130]).

Бесспорно, у чувства ревности есть биологические корни — и, кстати, чтобы понять, в чем они заключаются, вовсе не нужно измышлять инстинкт ревности и представлять дело так, как будто это чувство запускается некоей программой, якобы заложенной в генах: вполне достаточно указать на то, что всякому самцу/самке будет неприятно, если его/ее любимая/любимый партнерша/партнер бросит его/ее — и если причиной этой неприятности окажется другой/другая самец/самка, то чувство неудовольствия примет форму, называемую нами ревностью, без всяких особых «инстинктов ревности»… Впрочем, может быть, у каких-то видов животных такие инстинкты и есть — однако у вида Homo sapiens это чувство настолько определяется общественными отношениями, настолько изменяется в соответствии с ними, настолько (практически на 100%) не имеет никакого внесоциального содержания, настолько подчиняется волевому контролю у подавляющего большинства людей, что нет никаких оснований предполагать наличие «инстинкта ревности» у этого вида (то есть у нас с вами).

Вообще говоря, человек — это самое бедное инстинктами животное из тех, что вообще обладают инстинктами. Ни одному другому животному, обладающему центральной нервной системой, не присущ такой малый запас инстинктов — причем инстинктов крайне абстрактных, крайне модифицируемых обучением каждого отдельного индивида. Благодаря этому, собственно, животное вида Homo sapiens и становится человеком — причем чем дальше идет процесс становления людей людьми, тем меньше в нашем поведении определяется какими-то там врожденными программами. Например, авторы фундаментальной монографии «Генотип. Среда. Развитие» [193] изо всех сил постарались доказать, что многое в человеческой личности определяется генами, собрали множество исследований, которые, как показалось авторам, могут помочь им в достижении этого результата — и что же у них получилось в итоге? — Некоторое количество доказательств того, что врожденными программами определяются такие количественные и притом не специфически человеческие характеристики, как темперамент (а кто ж с ними спорил, что у темперамента, сводящегося по своей сути к скорости и силе нервных реакций, есть врожденная подоснова?), скорость мыслительных процессов, сила памяти и т. п. Причем в ряде случаев эти доказательства недостаточно вески — то есть данные исследований допускают и социально-детерминистскую интерпретацию, могут быть объяснены и с точки зрения обусловленности изучаемых явлений социальными причинами.

Руководитель лаборатории судебной сексологии Государственного научного центра социальной и судебной психиатрии им. Сербского, профессор А. А. Ткаченко в своей — не менее фундаментальной, чем предыдущая — монографии «Сексуальные извращения — парафилии» [642] тоже изо всех сил старается доказать, что такие человеческие уродства, как садизм, мазохизм, педофилия, эксгибиционизм и т. п., являются врожденными в своей основе. Как и авторы предыдущей монографии, он тоже привлек все и всяческие исследования, способные придать его точке зрения мало-мальски достоверный вид — и что же у него плучилось? — Не более, чем доказательства того, что врожденными могут быть повышенная возбудимость, гневливость, склонность к измененным состояниям сознания и т. д. и т. п. Но вот то, что врожденной является не только гневливость, но и склонность проявлять этот гнев именно через изнасилование и убийство (а не, например, через яростное доказывание своей правоты словами или через ожесточенную рубку дров), ему доказать так и не удалось. Например, приводит он примеры людей, обладающих определенной генетической аномалией и совершавших садистические акты [642, с. 281–290] — и сам же оказывается вынужденным признать, что эти примеры доказывают, самое большее, только то, что если данные социальные условия делают из людей садистов, то человека с данной генетической аномалией они сделают садистом легче, чем лишенного этой аномалии [642, с. 290]. При этом Ткаченко даже не задается вопросом: а сколько носителей этой самой аномалии все-таки не стали совершать садистические действия (а возможно, даже не испытывают садистических влечений в большей мере, чем «нормальные» люди) даже в классовом обществе, насквозь пропитанном волей к власти (кстати говоря, «воля к власти» и «садизм» — это по сути дела синонимы, так же как «воля к подчинению» и «мазохизм»; просто словами «садизм» и «мазохизм» обычно обозначают высокую степень выраженности этих противоположных и вместе с тем взаимопорождающих воль) — и благодаря этому не попали в поле зрения психиатров? А ведь задаться этим вопросом очень даже стоило бы: ведь может оказаться, что воспитать садиста из носителя вышеупомянутой аномалии совсем ненамного легче, чем из лишенного ее человека…

Но несмотря на то, что списывание на биологию тех уродств, которые классовое общество закладывает в психику своих членов, всегда очень плохо доказывается, такой подход к пониманию этих уродств как стал популярным в психологии XIX века (в связи с тем, что в ней возобладал домарксов механистический материализм), так и по сию пору остается — как в психологии, так и в массовом сознании. На то есть две основные причины. Во-первых, генотип человека все еще до такой степени остается terra incognita, что на него можно списать, как на бога, все что угодно, отложить более подробные объяснения на неопределенное будущее — и при этом все-таки создать иллюзию научного объяснения сути дела. Во-вторых — и в-главных — когда очень хочется оправдать и освятить классовое общество, приходится списывать его уродства либо на козни неких сатанинских сил, либо на биологическую «природу» человека (зачастую эти два трюка совмещаются у одного и того же автора). В результате мы сплошь и рядом читаем и слышим утверждения такого типа: