Чтение онлайн

Это мы стали больше, подумала Ольга.

Томка взяла с тарелки плетеную булочку и пытливо спросила:

– Чем она полита?

– Свечкой, – ответила Ольга.

– Сама ты свечкой, – Томка осторожно лизнула край белой глазури, – не порти мне аппетит. Это самое вкусное, – добавила, жуя, – вот попробуй.

Томке трудно было испортить аппетит – как сейчас, так и раньше, тем более что булочки были точь-в-точь такими же, как те, что они покупали в школьном буфете.

– Слушай, Иванова… Кстати, ты ведь уже не Иванова, да?

– Иванова, Иванова.

– А кольцо? Разве ты не замужем?

Сама Томка собиралась разводиться со вторым мужем. Говорила охотно и вспомнила свою первую любовь.

– Знаешь, Олька, мы такие были дураки с Гошкой. Я сейчас думаю: нафига развелись? Ведь жили, как… как голуби.

Откусила булочку, вздохнула:

– Жили бы себе и жили. Кто мешал, спрашивается?

Действительно, кто мешал?

Томкина первая любовь оказалась упрямой, как она сама, и привела, не без скандала, к замужеству. На свадьбе оба комплекта родителей испепеляли друг друга враждебными взглядами. Одноклассников почти не было – все готовились к вступительным экзаменам. Олька торчала в ЗАГСе все положенное время, но на торжество пойти отказалась: на следующий день надо было сдавать математику.

Гоше-молодожену нужно было на следующий день сдавать профилирующий предмет, который он и сдал. Сдал благополучно и все остальное, но получил двойку по сочинению.

Томка никуда не поступала – была счастлива, что «Гошка по-настоящему муж, понимаешь, Олька?».

Скоро, впрочем, она рыдала в голос, как будто Гошу забривали не на два года, а на двадцать пять лет, как в царское время. Конечно, хорошо так рассуждать, когда не молодого мужа провожаешь, а на первом курсе учишься. Все Олькино время поглощал университет, как Томкино время поглощала любовь, из-за чего они и в школе-то в последний год отдалились друг от друга.

Той же осенью Ольга встретила подругу в парке, по пути в университетскую библиотеку.

– Томчик!

Как она была хороша, с оживленным круглым лицом, русые волосы распущены по плечам, серые глаза… Глаза были растерянными. «Ты что, Томчик?» Та улыбнулась такой же растерянной улыбкой, но бесшабашно ответила: «Вот хожу, кадров клею».

Пошутила, конечно.

Другие, может, так и делают, но не Томка, влюбленная в своего Гошу с седьмого, если не раньше, класса. Томка не могла никого кадрить.

Так получилось, что Томкино замужество и Олькин университет разнесли их в стороны. От встречи в парке осталось недоумение и смутный непокой, однако Томке она не позвонила. Почему? Не настолько ведь загружена была, чтобы не найти нескольких минут для звонка; дело не в этом. Просто что-то поменялось. То ли обе они выросли из дружбы, как из школьной формы, то ли дружба сейчас была не ко времени, как лыжи в июле. В самом деле, какая дружба может быть между молодой замужней женщиной – дамой – и «синим чулком»? К тому же сессия надвигалась – первая, непривычная; потом начался новый семестр. Олька как была, так и оставалась «синим чулком»: щуплая, без косметики, в битловке и юбке вместо прежней школьной формы. Иванова считалась в группе «своим парнем» и влюбляла себя в геологию по уважительной причине: побоялась конкурса в мединститут. Вычитала где-то: «Если я не могу жить, как мне нравится, то пусть мне нравится, как я живу».

С тех пор делала вид, что нравится, и втянулась: понравилось.

В конце лета снова увидела Томку – беременную, в просторном джемпере, надетом для маскировки живота, настолько круглого и убедительного, что ни черта джемпер не маскировал. Она шла под руку с матерью, весело о чем-то разговаривая. Милое круглое лицо было таким же оживленным, как тогда в парке, только волосы не распущены, а собраны в тяжелый узел на затылке. Женственная прическа, и вся Томка была очень женственная.

Остановившись на противоположном углу, Олька не решалась окликнуть подругу или подойти. Глупо, наверное, но мешал теперешний Томкин живот и тот жалкий голос в парке: «Кадров клею». Заметила ее Томкина мать, но не ответила на Олькин приветственный кивок, а нахмурилась: никогда не любила эту девочку. Что-то почувствовав, Томка повернула голову, но мать ускорила шаг и повернула за угол. Олька полезла в портфель, чтобы не смотреть в ту сторону, но все же увидела, как Томка слабо помахала опущенной рукой. Так она сигналила, когда вызывали к доске: помоги.

Олька пошла в другую сторону.

Не могу я тебе помочь, да и не моя помощь тебе нужна.

К черту, к черту вас всех, с вашими заботливыми мамами и папами. К черту.

Лицо горело, но внешне, она знала, ничего заметно не было: смуглые не краснеют.

И звонить не стала. Представить, что трубку возьмет мамаша, так лучше бы телефон вообще не изобретали. И Томка не звонила, что понятно: встречи, в сущности, не было, мелькнули в толпе по разным сторонам улицы – и скрылись. Вот через годик, усмехнулась Ольга, где-нибудь столкнемся.

Столкнулись, однако, неправдоподобно скоро: через три недели. Спасаясь от хлынувшего дождя, Олька втиснулась на сухой прямоугольник тротуара у входа в кино. Чья-то рука хлопнула ее по плечу: «Иванова, ты своих не узнаешь, что ли?».

Олька дернулась в сторону, задев чей-то мокрый плащ.

Гошка!

Гошка, неузнаваемый в военной форме, улыбался во весь рот.

И Томка. Стоит рядом и возится с зонтиком. Улыбнулась: «Привет!» – и снова крутит зонтик, изящная и стройная. Словно не было беременного живота.

Родила?..

Но… что же еще, если живот пропал бесследно, как взрослая прическа? Теперь у Томки была модная стрижка с косой длинной челкой, почти скрывающей глаза.

– А я смотрю: Олька или не Олька? – радостно басил Гоша. – Ну, точно: Иванова. Несется, как псих, впереди самой себя. Пошли с нами в кино, а?

Томка улыбалась, но смотрела мимо нее, на афишу с крупными буквами по диагонали: «БЕРЕГИСЬ АВТОМОБИЛЯ». Казалось, она сердится.

– …потом в кафе завалимся, мороженого поедим, выпьем шампанского. Я в отпуске! Пошли, а?

Гоша ликовал.

– Не, ребята, – выдавила Олька. – «Берегись автомобиля» я смотрела, а ждать вас долго. Давайте шампанское в следующий раз, ладно?

И пошлость ляпнула зачем-то, до сих пор стыдно:

– Ты служи давай, Гоша. Привет!

Статус «синего чулка» не исключает знания того, откуда берутся дети и что приводит к их появлению. Хочешь не хочешь поймешь, если живешь в одной комнате с матерью и отчимом и просыпаешься вдруг в темноте от голосов и копошения в темноте, за которым следует ритмичное сотрясание раскладушки. Можно было натянуть одеяло на голову и заткнуть уши пальцами, но знание того, что происходит в полутора метрах от кровати, уже проникло в уши – и осталось. В отличие от других девчонок в классе Олька не хихикала при слове «беременность» – беременность была прямым следствием ночной возни. Знала жалкое слово «выкидыш» – звучало, как «подкидыш», только страшнее; в переводе с русского на медицинский – «аборт».

Зато не знала куда более простых вещей – спасибо, Томка просветила.

…Восьмой класс был позади, они вдвоем поехали на пляж, и там Олька заметила синяк на Томкиной шее. «Где это ты стукнулась?» – «Это меня так любили», – гордо объявила Томка. Увидев испуганные глаза подруги, Томка вытаращила глаза: «Ты чего, засос не видела?». По озадаченному Олькиному лицу поняла, что – нет, не видела. «Ну ты даешь, Иванова…». Улыбнулась снисходительно и объяснила просто, как давным-давно про сущность мужчины, «живот да ноги».