Чтение онлайн

Или казалось, что не имеет значения, потому что одно дело быть свидетелем несчастного случая, происшедшего с кем-то неизвестным, и другое, если этот «кто-то» тебе знаком, хотя бы только опосредствованно. В пору своего студенчества Настя часто упоминала научного руководителя, часто и по-разному: то с восхищением («он настоящий подвижник»), то раздраженно («к мелочам цепляется»), то иронически. Были моменты, когда слова «научный руководитель» звучали укоризненно, с прямым намеком на то, что Карлу тоже нужно позаботиться о научной карьере («сегодня он доцент, завтра профессор»), а в напряженных паузах громко звучал упрек инженеру – даже не старшему! – Лункансу. Вот и все, что он помнил о доценте Присухе, который не вызывал в нем ничего, кроме легкой заочной неприязни.

Теперь предстоял еще один абсурд – встреча с его женой; по лицу старшины Карлу стало ясно, что карточки скорее всего окажутся в мусорной корзине. Но жена – после командировки.

С этим решением и со странным ощущением недовольства собой он и уехал на следующее утро.

Командировка неожиданно оказалась очень удачной. Опытный завод полупроводников, везде фигурирующий как номерной «почтовый ящик», разработал крохотный транзистор. Задачей Карла было детально ознакомиться с техническими характеристиками и составить отчет, однако намного интересней было прикинуть, подойдет ли эта штука для новой модели приемника, над которой он работал. Рассчитал схему: новый транзистор подходил идеально. Давно такой продуктивной командировки не случалось, и свободного времени осталось предостаточно.

Всякий раз, приезжая, останавливался в одной и той же гостинице, и все-таки не мог привыкнуть к процедуре выписки: «Сдайте номер». Коридорная – или кто она там, администратор? – царственной поступью входит в комнату, чтобы проверить, не похитил ли командировочный Лунканс пробку от графина или пыльную стеклянную вазу. Пересчитывает кривые занозистые вешалки в шкафу, проверяет ящики письменного стола, после чего подходит к кровати и властно откидывает одеяло: действо особенно неприятное, напомнившее давний эпизод в другой гостинице и в другом городе…

Они с Аликом Штрумелем нетерпеливо перетаптывались у столика коридорной с ключом, отягощенным захватанной деревяшкой, и посматривали на часы: поезд ждать не станет. Та стояла в полуоткрытой двери одного из номеров и гневно выговаривала кому-то: «А вам должно быть стыдно, очень стыдно!». Из комнаты доносились приглушенные голоса, затем почти выбежали двое – у девушки горело лицо, ее спутник смотрел прямо перед собой, – и бросились к лестнице. Коридорная подошла к столику, выдвинула ящик и бросила внутрь трешку. Невозмутимо забрала у Штрумеля ключ и повесила на гвоздик.

Выписался из гостиницы, съездил в Москву, погулял по городу – шумному, горячему, пыльному. Воспоминания о двух поездках «на болото», к Настиным родителям, изрядно стерлись, зато отчетливо виделся жизнерадостный транспарант про какао; интересно, обновили его или сняли?

Абсурдное место тот «поселок городского типа», где с трудом отыщется какао, зато все больше людей начинают день отнюдь не с него… Да разве только там?

Любопытно, кстати, как Настины родители отнеслись к ее новому браку? Хотя настоящего интереса он не испытывал, а мысль о родителях снова навела на Лизу. Нужно написать Лизе – узнать хоть что-то о сыне; может быть, сообщит адрес?..

И сквозь все, чем жил последнюю неделю, просверливалось смутное, непонятное раздражение, неудобное, как заусенец.

Поезд подошел к перрону. После громоздкой и переполненной Москвы даже вокзальный шум показался домашним уютным гомоном. Матери не застал – хороший знак – и поехал домой.

Дома на столе лежали карточки.

Карл не был запойным читателем и потому, наверное, хорошо запоминал полюбившиеся книги. Неделю назад, когда достал исписанные картонки из кармана, он машинально пробежал их глазами, с запозданием поняв, что делать этого не следовало. Теперь нужно было связаться с женой Присухи, а потом захотелось если не перечитать, то хотя бы перелистать еще раз «Сагу о Форсайтах».

Телефон не отвечал. Надев пиджак, он вышел на улицу.

Ты уезжаешь всего на неделю, а когда возвращаешься, видишь, как что-то неуловимо изменилось, хотя на первый взгляд все кажется прежним. И только идя по знакомой мощеной улице, которую не видел всего неделю, понимаешь, насколько условна ее каменно-булыжная незыблемость, потому что на углу начали бурить тротуар, тетки-цветочницы не сидят больше у магазина, в будке телефона-автомата срезана трубка, и все вместе делает из улицы реку, в которую нельзя войти дважды. Ибо заменят какую-нибудь трубу, заштопают асфальт, и черная заплатка на сером фоне будет бросаться в глаза; цветочные тетки вернутся на привычное место, но с другими цветами; телефон могут починить, а могут вовсе выкорчевать будку, и другой человек, вернувшийся из командировки или из отпуска, удивится, не сразу понимая, что случилось.

А «случилось» время.

Много лет назад человек фанатично увлекся «Сагой о Форсайтах» и сохранил эту одержимость – иначе не скажешь – до своего последнего дня. Когда Присуха открывал книгу в очередной раз, была ли она для него той же самой книгой – или «Сага» открывала для него что-то иное, новое? Улица может поменяться за считанные дни – одни и те же книги открываются и прочитываются по-разному в разное время.

Через несколько кварталов, увидев исправный «автомат», снова позвонил. Трубку никто не снял.

Она может быть на даче, например. Или в командировке, в доме отдыха; да мало ли…

Свернул на одну из коротких улочек с деревянными домами. Здесь тоже ждали перемены. На доме рядом с аптекой красовалась новенькая вывеска: «ГОРОДСКОЙ КЛУБ КИНОЛЮБИТЕЛЕЙ». Дверь со скрипом открылась, и на улицу вышли двое парней, продолжая разговор. Один, коренастый и лохматый, мотал головой: «Это не имеет значения, потому что у меня с зеркалкой». Другой, очень худой и высокий, снисходительно улыбался: «Ну, ты не сравнивай, это тебе не фотоаппарат»; он замедлил шаги, доставая сигареты. Приостановился и Карл. Нет, внешне никто из этих двоих не был похож на него, да и клуб кинолюбителей не киностудия, куда он приехал с отцовским сценарием. Почему же так защемило сердце тоской и разочарованием – тоской по чему-то нужному и разочарованием от того, что оно упущено?

Вот он, «заусенец», который так раздражал и мешал: разочарование.

Отец выполнил завет старой притчи. Фильм, прославивший когда-то всю республику – это дерево, которое он посадил.

Не для того ли, чтобы сын тоже смог посадить свое?..

Но я этого не сделал. Начал, но не довел до конца. «Вагонъ» остался лежать в письменном столе, вместе с черной папкой и старым мячиком.

Отец, молодой и веселый, бросал мячик: «Лови!», и маленький мальчик бросался вперед, не боясь вымокнуть в высокой траве, расшибая коленки на гравиевой дорожке. Бросался, чтобы поймать мячик.

Папка с ворохом бумаг, незаконченный сценарий – это и есть брошенный ему мяч, который он не разгадал за столько лет. И «Вагонъ» здесь ни при чем: если бы отец хотел, он бы сам сделал этот фильм, а мячик давно бы перестал хранить. Может быть, он зачеркивал какие-то строчки и вписывал новые, как делал это Присуха, не расставаясь с карточками до последнего дня, только для того, чтобы он, его сын, понял, что нужно посадить дерево – единственное дерево своей жизни…

День гаснул. Пустые углы в комнате наполнялись сгущавшейся темнотой, словно дымом. Впрочем, дыма тоже хватало. Сидя у письменного стола, он курил, хотя курить давно не хотелось, во рту скопилась вязкая сухая горечь. Гася сигарету, Карл уронил пепел, поспешно сдул его и бережно провел рукой по красной полоске, полустершейся от времени.