Этот берег смотрит на север. Северныйполюс — вытяни руку — там.Где-то там, за волнами, глыбамиоблаков. Между нами ничего уже нет.Все, что есть, у меня за спиною, и urbs,и orbis, все страны, все страсти,автострады, аэродромы,все надежды, все прошлое.А я ведь тоже с севера. Кто-тоиз моих предков плавал, якобы, с Берингом,сквозь свист снастей, сияние льдов.Как они верили, что когда-нибудьтот край тоже будет civilis'e.Как жаль, что они ошибались.Вода отступает. Песокотсвечивает несбывшимся небом.
Будда (I)
Я видел Будду, ехавшего в метро,золотого Будду, улыбавшегося всем прочим,ехавшим. Он улыбнулся и мне. Он былпохож, не похож на кого-то, кого язнал лет двадцать назад, или двадцатьпять лет назад, или нет, на кого-тодругого. Все проходит, неправда,что не все, все проходит, и все, чтоесть, начинает не быть, и почти уже неесть, и ты сам, и, конечно, ты сам неочень есть, ты теряешь себя, все, что былос тобой и тобой, исчезает, уже, вот,исчезло, эти дни, эти ночи, то утро,когда ты шел вдоль моря, был счастлив,те следы на песке и те сосны. Я виделБудду, ехавшего в метро. Он смотрелна меня и на всех остальных, улыбаясь,жалея. Он и был этой жалостью. Былпо-прежнему похож на кого-то, кого якогда-то знал, или нет, кто исчез или умер,и мы все были в этом вагоне, и никогоиз нас не было в нем, мы сиделилицом друг к другу, пустота к пустоте,уезжая все дальше, под землей, в никуда,в навсегда. Все проходит, струитсяи утекает сквозь пальцы, и ночи,и дни, и конечно, надежды, и дажеотчаянье. И то, что мы помним, исчезнетвместе с нами, те, кто умер, умретвместе с нами, еще раз. Я все-таки виделБудду, ехавшего в метро. Он был ине был, как я. Но был все-таки блеском,и золотом, и золотой статуэткой в рукаху джинсовой девушки, и внезапнымвздохом, и вообще никем, пассажиром,и жалостью, и облаками над морем,и тем индийским принцем, однажды утромвышедшим из дворца, и тем, кого яуже никогда не увижу, и всем, и даженичем. Я видел Будду, ехавшего в метро.
«Уходя, он смотрит на уже чужие предметы…»
Уходя, он смотрит на уже чужие предметы,дверь в стеклянных квадратах, портьеру на медных кольцах,узкое зеркало. Он герой своего романа(фильма?), с сумкой через плечо едущий на вокзал.Будущее звучит в нем, затмевая другие звуки,и случайные впечатленья образуют узор, осмысленный и чудесный.Все сходится, вот сейчас все сойдется,и дымчатая дорога в окне, и чай в подстаканнике,и чей-то давний взгляд, и вот этот дядька, сидящий напротив.Еще слова старость нет в его лексиконе. А междутем уже тени ложатся за ним иначе. Уже непридуманноебудущее начинается в нем — как город, исподтишка начинающийся наутро.22 декабря 2003
Портал эйхштеттского собора
Sehr viele Weite ist gemeint damit.
R. M. Rilke
Посмотрим на эти лица, встающие друг над другом —мы же и видим сперва лишь лица, затемвидим бороды, затем уже все остальное,жезлы, тиары, раскрытые книги — посмотримна эти удивленные лица, принимающие свое удивление,как должное, уверенные, что все это правильно,и то, где они оказались, и то, что они удивляются.(Мы удивляемся тоже, глядя на них, мы хотели бытак уметь удивляться.) Они восстают и восходят,сходясь в вышине, над высокой, но, по сравненьюс той вышиной, где они сходятся, низкою дверью,ведущей в собор. Они сразу все уже здесь. И у нихмного времени. Время разрушает их, разумеется.Машины на площади обдают их, хрипя, выхлопнымигазами. Они уже забраны сеткой, еле видимой, все-такисеткой. Но времени у них по-прежнему много,так же много, как было у меня пятилетнего, так жемного, как у вот этой, над урной с только что выброшеннойоберткою от мороженого кружащейся, бесконечно, осы.Они всегда удивляются, улыбаются, всегда, удивляясь,всегда уверенные, что все это правильно, эта площадь,и эти машины, и этот очерк холмов за собором,и тот, кто стоит и смотрит на них, задрав голову,тоже. И ничего не надо бояться.(Я прохожу мимо них почти каждый день,по дороге в университет и обратно.Я все-таки иногда забываю посмотреть на них, проходя.)15 августа 2003
Памяти Е. И. М
1
«И конечно я помню тот вечер…»
И конечно я помню тот вечер, когда я понял,что она умрет. У нее был рак. Я услышал,из-за стены, как, вызывая ей скоруюи думая, наверное, что я уже сплю,моя мать сказала, очень отчетливо: рак. Я не спал.И потом я видел ее в последнийраз, еще живую, уже очень страшную,приподнявшуюся в постели. Ей былосемьдесят пять, мне двенадцать.Она спросила меня светским тономо школьных моих успехах. Впервые в жизнией не было до меня вообще никакого дела.
2
«Но я не помню…»
Но я не помню, удивительным образом,того, о чем мне рассказывали впоследствии:как я попросил оставить меня одногов той комнате, где она лежала в гробу,как сидел, один, в этой комнате, полчаса, если не дольше.Я помню только мартовский, мокрыйдень, талый снег, первые лужи.Отец увез меня за город. Сквозь черные ветви деревьев,чертившие на ветру свой узор,просвечивала весенняя, бледная, неуверенная в себе синева.На даче, где я не был с зимних каникул,все вещи смотрели куда-то в другую сторону.
3
«У нее был, судя по всему…»
У нее был, судя по всему, довольно ужасный характер.Это видно даже на фотографиях, тех немногих,что у меня сохранились, очень блеклых, очень любительских.Есть совсем ранние, двадцатых годов, где она молодая,очень красивая, с прелестным тонким лицом,капризною складкой губ, смеющимися глазами.В тридцатые годы рот делается трагическим,глаза несчастными, красота остается.Поздних карточек нет, она не давала снимать себяне только в старости, но задолго до старости.Я очень многое знаю, чего-то самого важногоне знаю, конечно, об ее жизни.
4
«Она курила папиросы „Север“…»
Она курила папиросы «Север» и питалась швейцарским сыром(пастилой, крепким чаем). Мне нравилось держать ее за рукус неразгибавшимся мизинцем (в который, как она утверждала,ее укусил скорпион, в Ташкенте, в эвакуации).Она читала мне взрослые книги, Толстого,но и какие-то советские повести из тогдашних журналов.Был проход, на даче, между двумязаборами, очень узкий, заросший крапивой.Мы каждый день ходили к нему во времянечастых ее приездов (с моим отцом она, в общем, не ладила).Там кто-то жил за этим проходом, кто-то, кто-то, втайне от всех…Там начиналось чудесное, которое оба мы видели.
5
«Но неужели эта жизнь…»
Но неужели эта жизнь, с единственными ее очертаниями,проступающими как ветви на синевенеба, когда-то, с тем самым важным в ней, чего я не знаю,с чудесным в ней, с крапивой, облаками, заборами:неужели эта жизнь всего лишькакая-то? Какая-то жизнь среди прочих каких-то?Ее единственная среди прочих единственных?И неужели моя, вот эта,среди прочих каких-то какая-то?Я выхожу на улицу, полную машин и прохожих.От прошлого ничего не осталось.В высоких окнах отражается то же небо.
24 декабря 2003
Уже все опустело, долины,деревни. Снег синеет на крышах,на холмах среди сосен, под снежными легким небом. Никтоне едет здесь, я один.Все подарки куплены, лавкизакрыты. Бензоколонкизакрываются тоже. По радиоговорят о вере, коммерции,бедности и любви.Последние птицылетят домой, зверипопрятались, садовые гномыубежали в лес. В темнеющем воздухеколокола призывают ночь.Она уже наступает сквозь замершиймир, безразличный к ней, ждущийее, не та же, но, конечно, такая женочь, как две тысячитри года назад.
«Ты лежал в больнице во время первого путча…»
Ты лежал в больнице во время первого путча.Я помню, я долго ехал к тебе, меняя автобусы,и долго шел потом вдоль белой стены из бетонныхпалок, с невнятным садом в прорезях между ними.Я сказал тебе, что, судя по всему, Софья Власьевнаумерла. Ты ответил: вот как? отрывая взгляд от чего-то,чего я не видел. Я подумал, что ты еще далеко,где-то там. Здесь запертый, в этой палате,с ее чужим кашлем и неизбежными тумбочками,в коридоре, по которому походили мы взад и вперед,сквозь запах йода, хлора, уборной, ты, подумал я, где-тотам, в каких-то далях боли (так я подумал), где тожетолпы, шум, движение времени, в пространствахстраданья, с его, тоже, улицами, пустырями, заборами,круженьем, возращеньем к началу. На остановкебыла девушка, посмотревшая на меня, затем быстровскочившая в какой-то другой, с невозможнымномером, четыреста какой-то автобус, и в городе —то радостное, что держалось еще несколько дней,вдруг исчезло. Теперь тебя нет. Я вижу то, что ты видел.