Чтение онлайн

Первое и самое главное основание христианской морали есть признание личного безначального, беспредельного Существа, то есть Бога, как Виновника бытия. Без этого предположения, которое можно называть теологическим (богословским), христианская нравственность не существует. И Григорий Богослов возводит все, как и самую человеческую жизнь, к личному Божеству. В собственном и безусловном смысле бытие принадлежит только Богу. Он один всегда был, есть и будет или, лучше, — всегда есть, потому что для Него все настоящее [423] . Именование «Сый» [424] более других Божеских имен относится к сущности Божества [425] . Всякое же другое бытие мыслится только в Боге и потому существует лишь относительно, в зависимости от Бога. Значит, начало христианского воспитания — в почитании Бога при постоянной мысли о нашей зависимости от Него как Виновника нашего бытия [426] .

Отсюда разрешается и вопрос о метафизической связи Божества с конечным бытием. Бог не имманентен [427] миру, но и не всецело трансцендентен [428] . Имея личное бытие, Он проявляется свойствами Своими и в бытии конечном, так что все Собой обнимает. Бог во всем и вне всего [429] . «Помыслим, — пишет святой отец, — о превосходнейшем и высочайшем из всего сущего — Боге (если только не найдет кто приличнейшим поставить Его и выше сущности или в Нем заключит все бытие, так как от Него сообщается бытие и прочему)» [430] . Отсюда определяется принцип единства бытия в Боге, Который во всем отражается, все в Себе содержит, все проницает и все наполняет [431] . Начало и конец всякого тварного бытия — в Боге, Который «сотворил все, от Которого все и для Которого все» [432] . Им одним пребывает все, и к Нему все в совокупности стремится и воссылает моления. Он един и все [433] . Значит, и каждая индивидуальная жизнь укрепляется в Божестве и к Нему относится как одна из бесчисленных периферий к единому всеобъемлющему центру. На этом основывается этическое правило, что «памятовать о Боге необходимее, нежели дышать; и, если можно так выразиться, кроме сего не должно и делать ничего иного»; памятовать о Боге нужно всегда и «сим памятованием возводить себя к чистоте» [434] . Бога нужно иметь «началом и концом всякого дела» [435] .

Совершеннейшим образом такого полного единства всего конечного бытия в Боге служит единство во внутренней жизни Самого Бога, в Котором различение трех личных Ипостасей не уничтожает единой Божеской сущности. «Бог разделяется, так сказать, неразделимо и сочетавается разделенно, потому что Божество есть Единое в Трех и Едино суть Три, в Которых Божество, или, точнее сказать, Которые суть Божество» [436] . «Из Единицы Троица и из Троицы опять Единица… В трех Светах одно естество неподвижно. Единица не бесчисленна, потому что покоится в трех Добротах. Троица не в разной степени досточтима, потому что естество не рассекаемо. В Божестве Единица, но тречисленны Те, Которым принадлежит Божество. Каждый есть единый Бог, если именуешь одного. И опять, един Бог безначальный, из Которого богатство Божества, когда слово упоминает о Трех» [437] . Три Ипостаси Божества находятся между Собой в таком теснейшем внутреннем единстве, которое не осуществляется во взаимоотношении между тварными существами. «Тремя богами можно было бы назвать тех, которых разделяли бы между собой время, или мысль, или держава, или хотение, так что каждый никогда бы не был тождествен с прочими, но всегда находился с ними в борьбе. Но у моей Троицы одна сила, одна мысль, одна слава, одна держава; а чрез сие не нарушается и единичность, которой великая слава в гармонии Божества» [438] . Сын и Дух Святой возводятся к Отцу, «не сливаясь, а сопребывая с Ним и неразделяемые между Собой ни временем, ни хотением, ни могуществом. Ибо сие нас делает чем-то многим, потому что каждый из нас разногласен и сам с собой, и с другими. Но Тем, у Которых естество просто и бытие тождественно, приличествует и единство» [439] . «…Мы чтим единоначалие; впрочем, не то единоначалие, которое определяется единством лица (и одно, если оно в раздоре с самим собой, составит множество), но то, которое составляет равночестность единства, единодушие воли, тождество движения и направления к единому Тех, Которые из Единого (что невозможно в естестве сотворенном), так что Они хотя различаются по числу, но не разделяются по власти» [440] . В человечестве «хотя общность и имеет единство, представляемое, впрочем, мысленно, однако ж неделимых много и они разделены между собой временем, страстями и силою. Ибо мы не только сложны, но и противоположны как друг другу, так и сами себе; не говоря уже о целой жизни, даже и одного дня не бываем совершенно теми же, но непрестанно течем и переменяемся и по телу, и по душе. А не знаю, едва ли не таковы же Ангелы и всякое, кроме Троицы, горнее естество, хотя они просты и по близости своей к верховному Благу крепко утверждены в добре» [441] . Каждое из Лиц Божества, «по тождеству сущности и силы, имеет такое же единство с Соединенным, как и с Самим Собой» [442] . Внутреннее единство в Троице так неразрывно, что «отсечь или отчуждить что-нибудь от Трех значит то же, что отсечь все и нагло восстать против всего Божества» [443] .

Итак, все конечное бытие возводится к Триединому Богу и в Нем связуется в общее единство. Однако люди не всегда сохраняют в себе самих и во взаимоотношении подобное же внутреннее единство. И потому единство Троицы представляет собой совершеннейший идеал, к которому обязано стремиться каждое сотворенное существо, в том числе и человек. А это возможно только посредством исполнения Божеских творческих идей (законов добра, уничтожающих разлад в бытии и утверждающих на место его согласие, или гармонию). Единомыслие, пишет св. Григорий, «ведет начало от Троицы (так как Ей по естеству всего свойственнее единство и внутренний мир), которое [единомыслие] усвоено ангельскими и Божественными Силами, пребывающими в мире с Богом и между собой, которое простирается на всю тварь (так как ей служит украшением безмятежие), которое удобно поселяется и в нас, как по душе, когда в ней добродетели одна другую сопровождают и одна с другой сообщаются, так и по телу, когда в нем и члены и стихии имеют взаимную стройность, отчего в первом случае происходит то, что есть и именуется красотой, а во втором — здравием» [444] .

Единство бытия в Боге есть, очевидно, обнаружение премудрой любви или благости Божией, которая и приводит все в согласие. Здесь, таким образом, метафизика и этика совпадают: принцип метафизический сливается с этическим. Мировое единство не есть физико-механическое равновесие равнодействующих, а свободное, в той или другой степени, тяготение к общему, все объединяющему центру, мыслимому в личном абсолютном Божестве, Которое все оживляет и поддерживает Своей любовью. И прежде всего самое единство Троицы есть, очевидно, единство любви, как единство Лиц единосущных. «…Божество выступило из единичности по причине богатства, преступило двойственность, потому что Оно выше материи и формы, из которых состоят тела, и определилось тройственностью (первым, что превышает состав двойственности) по причине совершенства, чтобы и не быть скудным, и не разлиться до бесконечности. Первое показывало бы нелюбообщительность, последнее — беспорядок…» [445] Потому-то Бог чаще всего именуется Богом мира, так как мир — Божий [446] ; именуется Отцом любви и Любовью [447] . Итак, вот первая основа христианской морали. Самый закон миробытия есть уже закон добра, мира и любви, закон единства в Боге. Поэтому всякий, кто нарушает это единство, тот вносит раздор и беспорядок в сотворенное бытие и восстает против планов любви Божией. Отсюда — зло и нестроение жизни. «…В Божестве нет несогласия, потому что нет и разъединения (так как разъединение есть следствие несогласия), но в Нем столько согласия и с Самим Собой, и со вторичными существами, что наряду с другими и предпочтительно пред другими именами, какими угодно называться Богу, сие преимущественно стало Его именованием. Он называется миром (Еф. 2:14), любовию (1 Ин. 4:16) и подобными именами, внушая нам самыми наименованиями стремиться к стяжанию сих совершенств… Посему все те, которые любят благо мира и, напротив того, ненавидят раздор и отвращаются его, близки к Богу и Божественным духам; а те, которые браннолюбивы нравом, ищут славы в нововведениях и тщеславятся тем, чего бы надлежало стыдиться, принадлежат к противоположной стороне» [448] .

Второе предположение, или основание, нравственности находим в учении собственно о человеке как существе, на котором также, наряду с другими тварями, известным образом отпечатлелась любовь Божия и который поэтому призван к духовному союзу с Богом. Это основание — антропологическое [449] , требующее признания в человеке особой духовной субстанции, то есть души, и притом обладающей свободным самоопределением.

Как творение Божие, человек представляет собой в ряду тварей существо, срединное между миром вещественным и духовным: в нем удивительным образом сочетались начала того и другого [450] . Он вместе — персть и дух, «живое существо — видимое и невидимое, временное и вечное, земное и небесное, касающееся Бога, но не постигающее, приближающееся и далеко отстоящее» [451] . Мы произошли из персти, соединенной с Божеством, поэтому в нас есть образ Божий [452] . Часть Божества, заключенная в теле, и есть человеческая душа — природа умосозерцаемая, оживляющая и движущая [453] . Душа «произошла от Бога и божественна, которая причастна горнего благородства и к нему поспешает, хотя и сопряжена с худшим» [454] . «Душа есть Божие дыхание, и, будучи небесной, она терпит смешение с перстным. Это свет, заключенный в пещере, однако ж божественный и неугасимый» [455] . Душа не есть гармония составных частей тела: иначе не было бы основания для различия людей добродетельных и порочных, равно как для отделения людей от бессловесных, потому что и у последних есть гармония формы и смертной плоти [456] . Как струя невидимого Божества, человеческий дух всего дороже и выше для человека [457] . Бог самодоволен [458] и Сам по Себе не нуждается ни в каком приношении от человека [459] . Да мы и не имеем ничего собственного, а все имеем от Него. Тем не менее, получая все от Бога, человек обязан и всем жертвовать для Бога, все Ему посвящать и возвращать [460] . Но высшая и самая угодная Богу жертва от нас есть именно наш дух, то есть сам человек должен прежде себя самого представить Богу в жертву живую, чистую и святую [461] . Это посвящение души Богу есть ее естественное тяготение к Первоисточнику жизни, от Которого и она получила бытие, есть приготовление к переходу в свойственное ей по природе духовное существование на небе. «А душа есть Божие дыхание и всегда желает иметь лучшую участь пренебесных. Как поток течет из источника по ровному месту, а пламенеющий огонь знает один неизменный путь — возноситься вверх, так и человек велик; он даже Ангел, когда, подобно змее, совлекши с себя пестровидную старость, восходит отселе» [462] . Потому-то «в человеке сокрыта искра благочестия, как в некоторых камнях — сила огня. Ударами железа извлекается свет из кремней; так и Слово изводит из смертных сокрытое в них благочестие» [463] . «…Дар наибольший и наипаче свидетельствующий о Божием к нам человеколюбии есть наше к Нему [Богу] стремление и сродство с Ним» [464] . Посему Бог является высочайшим Благом, с Которым душа человеческая, воспитываясь нравственно, жаждет соединиться [465] . «Бог есть сущность и первая доброта» [466] . Он есть высочайший свет, «просвещающий всякую разумную природу, то же в духовном мире, что солнце в чувственном, по мере нашего очищения представляемый, по мере представления возбуждающий к Себе любовь и по мере любви вновь умопредставляемый» [467] . Он сотворил человека, как и весь мир, по Своей благости — «творить живое существо, здесь предуготовляемое и преселяемое в иной мир и (что составляет конец тайны) чрез стремление к Богу достигающее обожения. Ибо умеренный здесь свет истины служит для меня к тому, чтобы видеть и сносить светлость Божию, достойную Того, Кто связует и разрешает и опять совокупит превосходнейшим образом» [468] .

Но это обожение не есть закон, осуществляемый с необходимостью, а должно быть личным делом самого человека, потому что он обладает нравственной свободой. Иначе добро, совершаемое нами, не имело бы нравственной цены и не было бы поставлено в заслугу самому человеку, как не собственное дело личности. «Сего [первозданного] человека, почтив свободой, чтобы добро принадлежало не меньше избирающему, чем и Вложившему семена оного, Бог поставил в раю… Дает и закон для упражнения свободы» [469] . «…В том верх благости Божией, что добро соделано и нашей собственностью, не только всеяно в нас с естеством, но возделывается также нашим произволением и движениями свободы, преклонной на ту и другую сторону» [470] . «И как Сам Он [Бог] преисполнен света и добра, то и мне даровал несколько добра; восхотел же, чтоб оно было моим делом. А для сего показал мне тогда же границы той и другой жизни и определил их словом, придал в помощь твари закон, поставил меня самопроизвольным делателем добра, чтобы борьбой и подвигом приобрел я венец, потому что для меня это лучше, чем жить свободным от ограничений» [471] .

На первой стадии самовоспитания и совершенствования, приводящего к обожению, душа действует в теле. И здесь, в этом соединении духа и материи, св. Григорий усматривает нравственные цели. Это сделано, «во-первых, чтобы душа могла наследовать горнюю славу за подвиг и за борьбу с дольним и, быв здесь искушена ими, как золото огнем, получила уповаемое в награду за добродетель, а не только как дар Божий… Во-вторых, чтобы душа могла и худшее, постепенно отрешая от дебелости, привлекать к себе и возводить горе, чтобы она, став руководительницей для служебного вещества и обратив его в сослужебное Богу, была для тела тем же, чем Бог для души» [472] . Человек есть вместе дух и плоть — «дух, чтобы пребывать и прославлять Благодетеля, плоть, чтобы страдать и, страдая, припоминать и поучаться, сколько ущедрен он величием» [473] . Плоть предохраняет человека от надмения и превозношения, внушая ему, что он вместе и велик и низок, наследник света и тьмы, небесный, но и земной, бессмертный, но и временный [474] .

Вследствие злоупотребления человеком дарованной ему свободой совершилось падение, в котором Бог невиновен [475] . Так возникли зло и грех в человеческой природе [476] , переходящие на всех людей, подобно колосу, вырастающему из корня [477] . Отсюда — противоборство между телом и духом и различие стремлений того и другого… [478] Вещество влечет долу, а ум — горе [479] . «…Как земля, привязан я к здешней жизни и, как частица Божественного, ношу в груди любовь к жизни будущей» [480] . Чаще всего благосостояние души бывает обратно благосостоянию тела [481] . Но как бы то ни было, есть закон, постановленный для всего творения, видимого и сверхчувственного, — закон, по которому лучшее (душа) должно управлять худшим (телом), а низшее по природе должно подчиняться высшему и начальственному [482] . Отсюда открывается глубочайшая, основная проблема нравственной жизни, состоящая в постепенном самовоспитании духа, при постоянной борьбе с влечениями плоти, без насильственного, впрочем, ее истощения, так как и она дана Богом человеку как орудие и жилище духа [483] . «…Чем душа честнее тела, тем честнее очищать душу, нежели тело» [484] . Но от очищения души происходит и очищение тела [485] . «Хотя персть сия и влечет с собой некоторое зло и земное жилище обременяет ум (Прем. 9:15), стремящийся горе или сотворенный стремиться горе, однако же образ [Божий] да очищает тину и да возводит на высоту сопряженную с ним плоть, подъемля ее на крылах ума» [486] . При таком-то отношении духа к телу, при таком правильном употреблении нравственной свободы может осуществиться на человеческой личности антропологическая идея Творца, призвавшего человека к единению с Собой. «…Кто соблюдает закон, чтит частицу Божества, какую имеет в себе, во всяком деле, слове и движении ума, сколько можно более чист от всего попираемого и не оскверняется ничем преходящим, а, напротив того, самую персть влечет с собой к небу, тот в награду за труды (подлинно самое великое и премудрое таинство!) станет богом, и хотя богом по усыновлению, однако же исполненным высшего света, начатки которого пожинал он в некоторой мере еще здесь. А кто, преклонившись к худшему в своем союзе и сочетании, оказавшись сообщником дольнего, рабом плоти и другом скоротечного, оскорбляет жизнью своей Божественное благородство, для того, сколько бы ни был он благоуспешен в непостоянном, гордясь ничтожными сновидениями и тенями, обогащаясь, роскошествуя, превозносясь чинами, — увы! — для того тяжки тамошние бичи, где первое из бедствий — быть отринутым от Бога» [487] .

Третье основание нравственности — космологическое [488] , которое требует признания, что мировая жизнь движется не самослучайно, а по известным законам и для достижения определенной цели. Без этого условия и человеческая жизнь сама по себе представляла бы ничем не руководимый fatum, а нравственные стремления остались бы без определенной цели и должного завершения и потому потеряли бы всякий смысл и обязательную силу. Требуется признание Премудрого руководящего Божественного Промысла, содержащего в Себе Самом цель тварного бытия и направляющего к ней судьбы мира [489] . При этом только убеждении человек и может находить в себе достаточно бодрости и сил для духовно-нравственной борьбы с самим собой и с окружающим злом. «Худому только рабу свойственно оказывать уважение господину, когда он улыбается, и почитать его злым, когда наносит удары. Надобно без ропота принимать, куда ни будет повернуто кормило, которым Бог изводит меня из борьбы и жизни, пока не взойду в тихую пристань, если только не напрасно построил Он этот корабль, но для доброго и благоуспешного конца» [490] . Если человек иногда и не представляет себе ясно разумной цели известного явления, то это еще не значит, чтобы не знало ее мироправящее Слово, все равно как живопись вполне понимает только живописец и свойства линий известны только геометру. Нужно дать место и вере, потому что она есть «непытливое согласие» [491] . Постичь глубину премудрости Божией невозможно [492] , тем не менее нужно признать, что мир не может существовать без Промысла и отрицание Его есть мятеж против Бога [493] . Нужно признать, что существующий порядок во вселенной поддерживается Богом [494] , а если и расстраивается, то не против воли Того, Кто связал ее воедино [495] . Бог все ведет Ему Одному ведомыми путями, ведет во всяком случае к благой цели — к совершенству и врачеванию, и потому предведение Божие полагает основание важных событий [496] . Все кажущиеся неровности в жизни (нравственное и физическое зло) выравниваются у Бога, имея для человека, между прочим, и нравственно-воспитательные цели [497] . Правда, есть и некоторый круг и даже противоположности в делах человеческих; но в них есть и неподвижный центр. Движение и колебание относятся только к одной внешней, обыденной являемости, а не к основанию, в котором скрыта Промыслом тайна вселенной и которое во всем твердо и неподвижно [498] . Должно веровать, что Бог имеет особенное попечение о человеке, хотя жизнь человеческая проводится не без преткновений и противностей, причины которых иногда остаются неизвестными. Эта именно вера в целесообразность и разумность общемировой и, в частности, человеческой жизни, руководимой Промыслом, дает твердую опору для нравственных стремлений и внушает человеку великие силы для духовных подвигов. «Что для нас страшно?» — спрашивает св. Григорий. И отвечает: «Ничто, кроме уклонения от Бога и от божественного. А прочее — как Бог управит, так и да будет! Устрояет ли Он дела наши оружии правды десными и милостивыми или шуими (2 Кор. 6:7) и тяжкими для нас — причины тому знает Домостроитель жизни нашей. А мы будем бояться того единственно, чтобы не потерпеть чего-либо противного любомудрию» [499] .

Христианство учит не только о первоначальном создании человека, но и о воссоздании его и обожении чрез воплощенного Сына Божия. Отсюда в личности Иисуса Христа и Его деятельности нравственность христианская имеет для себя новое глубочайшее основание, которое называется сотериологическим [500] .

Если бы люди оставались всегда тем, чем были (до падения), то сделались бы тем, чем не были, то есть бессмертными и близкими к Богу. Но, поелику смерть овладела человеком, Бог не восхотел оставить без помощи Свою тварь, но Сам, став человеком, страждет, как человек, и обнищевает до принятия плоти, чтобы обогатить нас Своей нищетой [501] . Прежирное Естество, невместимое тварью, известное время обитало с нами ради Своего человеколюбия, чтобы привлечь нас к Себе, поверженных на землю [502] . «Само Божие Слово… соединяется с разумной душой ради моей души, очищая подобное подобным, делается человеком по всему, кроме греха… Сущий начинает бытие; Несозданный созидается; Необъемлемый объемлется чрез разумную душу, посредствующую между Божеством и грубой плотью; Богатящий обнищевает — обнищевает до плоти моей, чтобы мне обогатиться Его Божеством; Исполненный истощается — истощается ненадолго в славе Своей, чтобы мне быть причастником полноты Его. Какое богатство благости! Что это за таинство о мне? Я получил образ Божий и не сохранил его; Он воспринимает мою плоть, чтобы и образ спасти, и плоть обессмертить. Он вступает во второе с нами общение, которое гораздо чуднее первого, поколику тогда даровал нам лучшее, а теперь восприемлет худшее; но сие боголепнее первого, сие выше для имеющих ум» [503] . Христос был всецелый человек — стал телом, душою, умом, всем, что проникла смерть, дабы весь человек был спасен [504] . Но если человек чрез Христовы страдания имеет возможность стать богом (по усыновлению), то и Христос не есть только человек, но вместе и всецелый Бог, пребывающий Своею сущностью в человеческом естестве, как солнце в лучах, и есть единый Бог в обоих естествах [505] . Тем Он и чуден, что и Божества не умалил, и человека спас как врач [506] . «Если бы еще поклонялся я твари или в тварь крестился, то я не обожился бы и не изменился бы в первое рождение…» Потому и самое название «христианин» утверждается на признании Христа Богом [507] . Итак, Бог пострадал моими страданиями, стал ради меня грехом и клятвой [508] . Это есть истощание Божества — как бы ослабление и умаление славы Его [509] .