Святокаменск
Шрифт:
Но Севу не любили. Отец-трезвый рассказывал, каким-то нехорошим голосом, будто плевался, что Сева – маменькин сынок, закончил какой-то институт в каком-то большом городе, не смог потом найти работу по специальности, вернулся в Северный, кое-как устроился на завод и даже получил комнату в коммуналке. А за что ему комнату, у него руки из задницы, работать ни хрена не умеет, драный интеллигентишка, постоянно детали запарывает. Вот выгонят его и комнату отберут – и скапутится под забором.
Но всё-таки Сева иногда появлялся за общим столом, и его никто не выгонял. Отец-пьяный, смеясь, говорил вполголоса дяде Лёве: «Ну что ж он, не человек, что ли?» Хотя Сева никогда не пил спиртного и чокался компотом или «инвайтом», которым угощал его Стёпа.
Потом Сева уехал неизвестно куда, о нём быстро все забыли.
– Он там. Пишет, что устроился помощником библиотекаря в тамошний институт. И что зарабатывает больше, чем на правдинском заводе главный инженер. И что вокруг него только интеллигентные люди. Вот такой это счастливый город.
– Я хочу туда, – твёрдо произнёс Стёпа.
– Хочешь – значит, попадёшь. Только подрасти сначала. И учись хорошо. Чтобы тебя взяли там на работу, нужно ещё пройти тест на интеллект.
– А вы почему не уедете?
– Я тоже мёртвая, Стёпочка.
Тётю Аду тоже не особо любили. Говорили, что она странная. Мама объясняла своим обычным равнодушным голосом: «Это потому что у неё нет ни мужа, ни детей». Стёпа думал: «А у тебя есть. Легче тебе от этого?» За тётей Адой он знал только одну странность: она любила ходить по дому в смешной соломенной шляпе. Иногда останавливалась возле зеркала, позировала, поправляла шляпу, сдвигала то вправо, то влево. А в остальном – была такой же, как все. Точно так же любила выпить и поговорить. В её речи иногда проскакивали какие-то старые слова – «сударь», «извольте», «с вашего позволения». Разговаривала громко, азартно, с придыханием, и её глаза, похожие на чёрные вишни, сверкали.
А однажды она громко зарыдала. В то утро, когда тётя Клава, самогонщица, бегала по всему дому и громко каркала:
– Пизидент помер!
В комнате, где жил Стёпа с родителями, собралась толпа, сгрудилась возле телевизора. На экране – специальный выпуск новостей.
Тётя Ада рыдала в углу, низко наклонив голову, за полями соломенной шляпки не было видно лица. Остальным было скорее весело.
– Подох, значит, алкаш-то, – с непонятным злорадством сказал дядя Лёва.
«А ты-то кто?» – подумал Стёпа. Потом вслушался в слова диктора. Президент скончался во сне. Внезапная остановка сердца. Обстоятельства расследует специальная правительственная комиссия. Глава комиссии – какой-то министр Пирогов, отставной генерал. Стёпа никогда раньше не слышал эту фамилию, в отличие от взрослых, которые почему-то принялись соревноваться – кто громче заорёт.
– Етитская сила! – ухал дядя Володя.
Галина кудахтала что-то невнятное.
– Пирогов – нормальный мужик! – кричал отец. – Вот увидите, новым президентом его выберут!
– Да ты что, он же фашист… – громко протестовал старик Семён Михайлович.
– Да какой он фашист, ты упал, что ли, Семён? – вопил дядя Лёва. – Он за нас, за простых людей! Правильно, Анка? Уж пусть лучше его выберут, чем опять коммуняк!
– Да-да, правильно-правильно! – встрял дядя Женя, смешно дёргая шеей и размахивая дрожащей правой рукой. – Он воров-то поразгонит, а то порасплодились!
Странно было слышать такие слова от него. Ещё вчера Стёпа видел, как дядя Женя в продуктовом магазине улучил момент, когда продавщица отвернулась, и стащил с прилавка кусок заветренной колбасы.
Мужчины громко спорили и задорно ругались. Тётя Ада рыдала и не могла успокоиться. А Стёпе как-то особенно сильно захотелось уехать в тот счастливый город, где никто не напивается и не ругается, где нет воров и хулиганов. В Святокаменск.
Не называйте меня гармонистом (1997 год)
Концерт должен был начаться ещё три часа назад, но до сих пор не начался. Антон Змейцев с досадой хлопнул дверью старенькой «Хонды» – он был стажёром, поэтому на задания приходилось выезжать не на фирменном фургоне с логотипом телеканала, а на простой машине. На чужой, естественно.
На площадке перед клубом – молодёжь. Здесь и музыканты, и несостоявшиеся зрители, одинаково мрачные и вялые от жары. Сбившись в кучки, сидят на скамеечках, на ограде широкого крыльца и на асфальте.
Среди тех, кто не сидел на месте, а лениво прохаживался взад-вперёд, Антон заметил Аглаю. Она училась на его факультете, только на курс ниже. Её трудно не заметить: худющая девчонка с длинным и острым, как у Буратино, носом. Ещё два острия проглядывают сквозь белую футболку – Аглая почему-то никогда не носит бюстгальтеров.
Наверное, она с самого начала здесь. Уже всё у всех выспросила по сотне раз. Настырная девка. Хорошо, что ей с Антоном нечего делить: она писака, а он телевизионщик.
Сергей, он же хозяин «Хонды», он же телеоператор, поинтересовался, окинув толпу скучающим взглядом:
– Работаем?
– Работаем… – ответил Антон, чуть ли не стиснув зубы. Возвращаться с пустыми руками нельзя, сюжет должен быть готов к завтрашнему утру, даже если его придётся делать из ничего, из пустого места.
– Пока что сними толпу. Два-три общих плана, потом выбери самую грустную рожу, лучше девочку, и сделай наезд.
Самые грустные рожи были у «авангардистов». Парни в голубых рубашках с коротким рукавом и кепках с эмблемой – перевёрнутой буквой «А» – бродили, виновато скобля взглядами асфальт. Им, должно быть, очень погано. Такой облом! Видите ли, «Авангард» решил доказать, что он не студенческий кружок по интересам и не формальная альтернатива быдловскому «Легиону», а полноценная общественная организация. Решили замутить первый в городе полноценный рок-фестиваль. Собрали все местные полулюбительские коллективы, пригласили аж из Москвы группу «Зелёный чай», которые в этом году то ли выступали на втором «Максидроме», то ли должны были, но сорвалось… «Пять часов живого звука», все дела. В самом городе им нормального зала никто почему-то не дал, пришлось устраивать здесь, в Углах, в двухэтажном деревянном сарае под названием «У Билла». При Советской власти этот клуб назывался «Зубило», здесь показывали фильмы и устраивали танцы для рабочей молодёжи.
– О, Антошка. Привет. Снимать приехал? – Аглая явно удивилась, но не тому, что он появился здесь, а тому, что так поздно.
– Да. Надеялся успеть к «Зелёному чаю».
– У «Чая» саундчек. Уже четвёртый час пошёл. Я говорила с их гитаристом, он мне что-то про местную звуковую аппаратуру объяснял. Я поняла только слово «дерьмо». Говорит: мы на таком дерьме играть не будем, хоть режьте. Блимберг их уламывает, может, и уломает. Они пытаются там хоть что-то настроить.
– Чё хоть они играют?
– Кто? «Зелёный чай»? А ты не знаешь?
– Я русскую тухлятину вообще не люблю. – Змейцев сделал такое лицо, будто лизнул что-то горькое. – Всю нормальную рок-музыку делают в Англии.
– Вот, а собрался снимать про них… Играют приятный такой брит-поп.
– Очередная ублюдочная пародия на «Оазис»?
– Ну, вроде того…
Откуда ни возьмись, появился Тимофей Блимберг – второй человек в «Авангарде» и непосредственный организатор концерта. Плотноватый вальяжный блондин, мнивший себя любимцем девушек, сын богатых родителей, студент экономфака и давний знакомый Змейцева.