Чтение онлайн

— Ты тоже когда-нибудь состаришься, молодой человек. Цени свою молодость и семью, пока они у тебя есть. Моя жена ушла от меня на милость Господа слишком рано, на мой взгляд.

Энцо бросает на меня отчаянный взгляд. В хороший день его терпение на пределе, на грани катастрофы. Возможно, он был неподходящим человеком, чтобы записаться на это конкретное задание.

— О, смотри, моя выигрышная скретч-карта. — Фредерик с улыбкой протягивает ее ему. — Я выиграл три фунта в 1987 году. В то время это было настоящее волнение.

Я смотрю, как Энцо подставляет лицо и произносит страдальческую фразу "к черту мою жизнь". Мне приходится подавить смех.

— А! Вот и оно.

Размахивая помятой брошюрой размером с ладонь, Фредерик листает страницы, приоткрыв рот. Когда выражение его лица загорается, когда он листает страницу, я знаю, что мы нашли золотую жилу.

— Вот и он, — объявляет он. — Это было сделано семь или около того лет назад. О, Кира тоже на этом фото. Какая прелесть.

Энцо выхватывает буклет у него из рук и просматривает его. Поджав губы, он передает его мне и наблюдает, как я делаю снимок для Тео. Это невыносимо, что меня нет рядом, чтобы держать Харлоу за руку в этот, возможно, решающий момент.

Ли Хестону на вид было чуть за пятьдесят, он был одет в непритязательный дешевый костюм и сверкающее золотое распятие поверх белой рубашки. Его жена, Наташа, была одета в скромное платье в цветочек и слабо улыбалась.

— Почему ты посылаешь это ему? — Тихо спрашивает Энцо.

Я отвожу его в сторону, чтобы слышал только он.

— Харлоу собирается проверить, узнает ли она его.

— Что за черт? Почему? — восклицает он.

— Потому что ей это нужно. Если не для расследования, то для ее собственного здравомыслия.

— Тебе следовало подождать. Что, если мы ей понадобимся, а? Мы в пяти часах езды отсюда.

— А если Майклс прямо сейчас держит в клетке другую девушку? Насилует, избивает и издевается над беднягой? Она может подождать?

Его рот закрывается, когда мой телефон вибрирует от текстового сообщения. Мы оба смотрим на эти два слова.

Шесть писем. Девятнадцать убийств. Одна живая жертва... и один шанс наконец прижать этого ублюдка.

Теодор: Это он.

ХАРЛОУ

Мучительная боль пронзает все мое тело, скручивая и корчась в аду агонии. Я пытаюсь вырвать руку из хватки пастора Майклса, но его колено прижимает мой локоть к испачканному кровью бетону, пока он прикрепляет плоскогубцы к следующему ногтю на моем пальце.

— Я же говорил тебе молиться, грязное демоническое отродье, — шипит он, горячая слюна попадает мне в лицо. — Почему ты бросаешь мне вызов? Ты не любишь своего папу?

— Нет! Ты убил моего друга! — Я хрипло кричу.

В соседней клетке нет и следа грязного, залитого кровью лица Тии. От него ничего не осталось. Просто размятый, сочащийся мясной салат на том месте, где когда-то были ее прелестные черты. Размятый в малиновую пасту увешанным кольцами кулаком пастора Майклса.

На его ухмыляющемся лице виден небольшой порез, по заросшей щетиной щеке стекает кровь. Тиа более дерзкая, чем другие девушки… или, скорее, была такой. Когда он прижал ее обнаженное тело к решетке и просунул руку ей между ног, она сопротивлялась, умудрившись нанести свой собственный удар.

Это только еще больше вывело из себя его.

Я больше не узнаю ее изуродованный труп.

— Пожалуйста, — умоляю я, мое лицо блестит от пота.

— Я должен причинить тебе боль. — Он проводит губами по моей грязной щеке. — Это единственный способ для тебя научиться, дочь моя. Господь пощадил тебя, в отличие от этой грешной шлюхи. Ты особенная девочка для папы.

Одним резким движением выдергивая плоскогубцы с моего пальца, он с рычанием выдирает ноготь на другом. Мой голос срывается, и бесконечные крики, вырывающиеся из моего горла, замолкают. Мое лицо мокрое от водопада слез.

— Когда я приведу сюда следующую девушку, что ты собираешься делать?

Зловоние его дыхания не дает мне потерять сознание.

— М-м-молиться усерднее, — хриплю я.

— Хорошо. Теперь давайте послушаем молитвы. С самого начала.

Он подносит плоскогубцы к моему последнему ногтю, загрунтованному и готовому к взятию. Кровь сочится по моей ладони из других болезненных рваных ран. Боль почти заглушает, она такая невыносимая.

— Харлоу, — предупреждает он, дергая за гвоздь.

— Наш о-отец. — Я давлюсь рвотным пузырем. — Кто пребывает на н-небесах...

Моя голова склоняется набок, кружится от боли, и я смотрю на то место, где раньше были глаза Тии. Хлюпающие, покрытые красными пятнами глазницы смотрят на меня в ответ. В моем полубессознательном оцепенении, я клянусь, что ее видимая челюсть двигается, выдвигая обвинение.

— По твоей вине.

Выскальзывая из-под влажных от пота простыней и почти падая на колени, я изо всех сил пытаюсь удержаться на ногах. Хантер стонет во сне, теснее прижимаясь к моей освободившейся подушке.

Он глубоко вдыхает ткань, на которой покоилась моя голова, и расслабляется от моего знакомого аромата, который возвращает его в сон.

Зажимая рот рукой, я, спотыкаясь, как можно быстрее направляюсь в ванную комнату. Едва за мной захлопывается дверь, как я уже склонилась над унитазом, и меня тошнит снова и снова.

Это всего лишь желудочная кислота, которая выделяется наружу. Я ничего не ела со вчерашнего завтрака. Мой желудок снова бунтует, выплескивая еще больше кислоты в мое ноющее горло.

Когда натиск, наконец, прекращается, я сворачиваюсь калачиком на холодном кафельном полу, все мое тело скользкое от пота, а конечности дрожат. Девятнадцать женщин кричат в моей голове оглушительным хором.

Ты виновата.

Ты виновата.

Ты виновата.