Чтение онлайн

— Аилоунен, — обиженным голосом, протянул наследник. — Ты словно не слышишь меня.

— Слышу, слышу, мой друг… И не только слышу, но и вижу, — ответил правитель и оглядев наследника порывисто выдохнул. — Я просто думаю.

Думаю, как сделать лучше, и сколько взять воинов в поход.

— Чем меньше их будет, тем лучше, — сказал Святозар и потер пальцами смыкающиеся от усталости и сна глаза.

— Нет, нет, Святозар, воины нужны, ты не прав. — Аилоунен отрицательно покачал головой, помолчал, а немного погодя доев с блюда последнее мясо, пояснил, — как бы ты и я не были сильны… Как бы не была велика наша магия, но удар кинжалом, можно получить и в спину. Не всегда его наносят в грудь… и знаешь, друг мой, поверь мне, это очень больно.

— Я знаю, Аилоунен, как это больно. В этой жизни, — Святозар обхватил перстами край столешницы, его губы едва заметно дрогнули и он чуть слышно пояснил, — семь лет назад, мой младший брат Эрих, бросил в меня кинжал. И хотя он попал мне не в спину, а в грудь, прямо в сердце, я чувствовал, как это больно…. потому, как умер.

— Умер…, — прошептал правитель и взволнованно передернул плечами.

— Да, умер, друг мой… Но ДажьБог хотел, чтобы я вернулся в Явь, — все также тихо продолжил свои объяснения Святозар. — Вернулся в Явь и исправил совершенную мной ошибку, уничтожил зло которое хотело пожрать мою землю и мой народ… ДажьБог хотел, чтобы я пошел в Пекло, хотел, чтобы я помог мальчику Риолию… И я, все время следовал его повелению, повелению моего Бога, потому что… потому что Аилоунен два раза в жизни я не последовал его повелению, и тем самым чуть было не погубил свой народ.

— И, что это были за два раза, — поинтересовался правитель, не сводя обеспокоенных глаз с наследника.

— Первый раз— это было в моей первой жизни, — вздыхая, ответил Святозар. — Я нарушил повеленье моего отца и вывел мой молодой, неопытный народ на битву с ягынями.

— С ягынями? Восуры бились с ягынями… с Ерку? — туго дыхнул Аилоунен и подался всем телом вперед. — И победили?

— Да, победили, — немедля отозвался Святозар и поднялся с сиденья.

Он малеша погодил, малозаметно качнулся туды… сюды и все поколь придерживаясь за край стола, с дрожью в голосе, добавил, — тебя уже тогда не было в Яви, ты умер Аилоунен. А Ерку стал убивать и уничтожать народы, живущие рядом, волшебные и людские, а потом решил съесть гомозулей. Царь Гмур просил помощи у нас, но ДажьБог запретил мне идти на бой с ягынями, однако я не послушал его повеленье. И хотя, друг мой, мы спасли гомозулей, но в том бою я потерял слишком много своих братьев, да и сам я, убив Ерку, умер. Мне вернул жизнь Бог Перун. — Наследник замолчал, он устремил взгляд, словно сквозь сидящего напротив него правителя, и низким голосом продолжил, — а во второй раз… Во второй раз я не послушал повеленья моего отца, в следующей моей жизни, тогда, когда создал заговор и оставил магические способности лишь первенцу из своего рода… Я помню, друг мой, из небес тогда не раз прилетал голос моего отца, останавливая мой необдуманный или уж слишком сильно обдуманный поступок, который потом принес так много горя, боли и страданий моим близким: матери, отцу, брату… И столько, столько душевной боли мне. Так, что теперь, я, буду слушать повеленье моего отца, и если ты Аилоунен не хочешь выступать завтра, я отправлюсь сам в Асандрию. — Святозар убрал руки со стола, выпрямился и уже более бодрым голосом, заметил, — а, теперь, доброй ночи тебе, мой друг!

— Ты, что опять не будешь есть? — точно очнувшись от рассказа наследника, взволнованно спросил правитель.

— Нет, не буду, — молвил Святозар, и, направив свою усталую поступь к комнате гостей, обхватил перстами дверную ручку. — Я так устал, и так нанюхался гнили, желая излечить как можно больше людей, что у меня лишь одно желание, поскорее дойти до ложа, сменить мокрую и пропахшую потом рубаху и заснуть. Святозар дернул ручку на себя, открыл дверь и все той же усталой поступью вошел в комнату. Однако он и впрямь так утомился, что смог лишь снять с себя обувь и рубаху, и, кинув первое на пол, а второе на сиденье повалился на ложе и тотчас уснул. А перед глазами его замелькали страшные раны, обожженные руки и растягивающиеся в стороны, кривые улыбки, и полные слез, несчастные глаза неллов выпрашивающих излечения. Те изуродованные части тел, будто наращивали свое движение, может жаждая выплеснуться в разгорячено— усталое тело наследника, когда внезапно послышался тихий свист трель. Мерцание плоти на морг спало и наследник, догадавшись, что это Аилоунен накладывает на него заговор на сон, попытался пробудиться. Он даже попытался открыть глаза и сесть, но почувствовал, как не по-детски сильная рука отрока-мужчины легла ему на лоб и придавила к ложу, а тихий свист трель зазвучал громче и пронзительней. Когда Святозар все же пробудился, и открыл глаза, то первое, что увидел перед собой лицо Аилоунена. Правитель сидел на ложе, подле, и теребил его за плечи, пытаясь разбудить.

— Ну, наконец-то, ты, пробудился, — ласково заулыбавшись, произнес правитель, поднимаясь с ложа Святозара. — А я уж думал, придется повелевать, потому что ты никак не хотел просыпаться… И даже, друг мой, отмахивался рукой от меня, словно от назойливой мухи. Давай, давай, Святозар поднимайся и в путь.

— Аилоунен, — недовольным, заспанным голосом, проворчал наследник. — Ты зачем опять накладывал на меня сон? Святозар потянулся на ложе, раскинув широко руки, и резво поднялся, ибо он все еще находился без рубахи, а взгляд правителя слишком красноречиво сопереживал его боли, мягко оглядывая шрамы на теле. Торопливо протянув руку, он взял с сиденья чистую белую рубаху, да также скоро натянул ее через голову и оправил, а после наклонился к чоботам. Одначе на полу вместо чобот стояли высокие, красные сапоги.

— Где мои чоботы, Аилоунен, — усмехнувшись, поинтересовался наследник и поглядел на правителя, который поместился возле стола, и, оправив свои непослушные волосы, водружал на голову венец. — И ты, не ответил мне, зачем, ты накладывал на меня сон? Аилоунен, развернувшись, благодушно воззрился на сапоги, стоящие подле ложа наследника, да одернув вниз свое длинное, похожее на кафтан одеяние, ответил:

— Ах, друг мой, мы же отправляемся в поход, вот я и создал, для тебя сапоги. Святозар все еще продолжающий смотреть на сапоги, покачал головой, и направив на них вытянутые перста пропел-прошептал.

Прошел, верно, лишь морг времени, когда красный цвет на сапогах сменился на черный.

— Аилоунен…, — раздраженным голосом, протянул имя правителя Святозар, и, принявшись обувать сапоги, глянул прямо в смеющиеся глаза того.

— Друг мой, ну не сердись, прошу тебя. Я решил, тебе просто необходимо отдохнуть, — ответил правитель, и теперь заулыбались губы Аилоунена. — А мне нужен был еще один день, и чтобы ты, упрямец, которого невозможно переубедить, никуда без меня не уехал… Я решил, что благоразумнее тебя будет поспать. И кстати, Святозар, ты намного стал лучше выглядеть, а теперь, ты поешь, и я буду вовсе спокоен за тебя. Вот тогда мы сможем отправляться в путь, ведь нас уже ждут наши триста воинов.

— Тогда поторопимся, — согласно кивнув и улыбаясь, откликнулся Святозар, и, поднявшись с ложа, пошел в кухню, на ходу застегивая на себе пояс. Следом за Святозаром из комнаты для гостей вышел Аилоунен. Стол в кухне уже был накрыт, а Лиренсия, которая поставила на него две чаши, нежно улыбнувшись вышедшему Святозару и правителю, пошла в комнату к сыну, осторожно и плотно прикрыв за собой дверь.

— Ну же, ну же, друг мой, — подтолкнув в спину Святозара, поторопил его правитель. — Идем к столу. Наследник, понукаемый правителем, подступив к столу, отодвинул сиденье и опустился на него, с интересом оглядев приготовленное. Ибо на столе нынче, находились в блюде тушеные овощи, жаренное мясо, вареные яйца, белый, творожный сыр (большая редкость в Неллии) и испеченные круглые, сладкие пышки, да кувшин молока.

— Лиренсия, — сказал правитель, указуя рукой на стол. — Все приготовила сама, и только, что закончила выпекать для тебя сладкие пыштеллы так, что я надеюсь, ты хорошо поешь и оценишь ее труд. Святозар благодарно глянул на Аилоунена, потому что понимал, кому обязан, таким вкусным завтраком, а после принялся за тушеные овощи, яйца, сыр и пыштеллы. И на этот раз его аппетитом остался доволен даже правитель. Когда наследник, по привычке быстро поел, и, взмахнув рукой, убрал за собой остатки пищи с блюда, то повернув голову в сторону детской комнаты, негромко позвал мать Каясэлэна:

— Лиренсия, Лиренсия. Женщина, тихонько, приоткрыла дверь детской, и, выглянув с любопытством, посмотрела на наследника.

— Лиренсия спасибо за еду, все было очень вкусно, — благодарно произнес Святозар и нежно просиял женщине. — Прошу тебя, Лиренсия, вынеси Каясэлэна, я хочу с ним попрощаться. Лиренсия услышав слова благодарности и просьбу, радостно заулыбалась в ответ, а ее красивое лицо засветилось изнутри, чистым, словно солнечным светом. Она торопливо кивнула и полностью открыв дверь в комнату, поспешно подошла к люльке, которая была деревянной, полуовальной формы, точно половинка орешка, и на толстых, крученных веревках прикреплена к потолку. Женщина наклонилась к люльке, нежно поцеловала ребенка, и бережно вынув его из нее, да тихо напевая, повернулась и пошла к наследнику. Святозар тотчас поднялся навстречу Лиренсии, и когда она подошла вплотную к нему, осторожно принял ребенка на руки. Маленький Каясэлэн закрыв глазки, крепко спал. Его нежное, беленькое личико светилось мягкостью и чистотой свойственной такому возрасту, тонкие, ковыльного цвета бровки двигались во сне и то смыкались, то размыкались, алые губки вытягивались вперед, громко чмокали, а после, широко растягивались в улыбке. Святозар наклонил голову к ребенку, нежно поцеловал его в лоб и очень тихо сказал, обращаясь к его чистой, светящейся фиолетовой душе:

— И помни Джюли— Каясэлэн никогда более не твори ничего злого.

Твой путь— путь добра и света, путь Прави! Твой Бог Сварог, Семаргл, Перун и ДажьБог! И тогда, мы обязательно увидимся с тобой в Славграде! Я буду ждать тебя мой духовный сын, буду ждать! Святозар еще раз поцеловал ребенка в лоб и отдал его матери.

Лиренсия приняв малыша, крепко прижала к своей груди Каясэлэна, поправила на его голове съехавший на бок чепец, показавший тонкие ковыльного цвета волосики, и наполненным невыразимым счастьем и нежностью голосом, сказала: