Чтение онлайн

Высокий человек прищурился.

— Так, значит, ты все еще на «Грозном»?

— На нем. Как с плена бежал, так и лег в дрейф. На флагманском с восьмого году. Он меня и поит и кормит.

— Вот это, боцман, хорошо! — неожиданно повеселел высокий человек. — Пойдем завтракать. Голоден, как акула. Там и потолкуем.

Они выбрались из поредевшей толпы и пошли по Адмиралтейскому проспекту.

— В Совете я, боцман, был. Вчера состоялось решение. Назначили командующим Тихоокеанской эскадрой.

Боцман растерянно заморгал глазами.

— Да что ж вы, Владимир Николаевич, молчали? А я-то, старый краб, клешни распустил… Подумать только, с адмиралом за ручку здоровкался… Как же так?

Владимир Николаевич рассмеялся, глядя на растерянное лицо старого боцмана.

— Да подойди ближе, чего отстаешь.

Боцман зашагал нога в ногу со спутником.

— Старое-то, Владимир Николаевич, не забывается… В пятнадцатом на «Грозном» шли… Ну, известно, корабль флагманский, линька из рук не выпускаешь, чтоб порядок был как в храме. А сами знаете: у адмирала Корсакова акулья хватка…

Боцман помолчал, раскурил трубку.

— Идет их сиятельство как-то раз по палубе и, как всегда, белым платочком то там мазнут, то здесь. Я спокоен, корабль надраен, как новенький империал. Вдруг слышу, ревут моржом: «Боцмана ко мне!..» Сами знаете, не трусливого десятка, с водяным всю жизнь дружу, а в тот раз колено дрогнуло: забьют линьком насмерть… Подбегаю. Стоят адмирал и этак сладенько улыбаются: «Гляди-ка, боцман!» — и суют мне в зубы платок. Глянул я, обмер: на платке сажа. Вырвали их сиятельство линек из моих рук и ну хлестать, глаза вот только и пощадили, а то б — прощай, море. Три месяца в госпитале отлеживался, думал, привяжут колосник к ногам…

Боцман снова разжег потухшую трубку.

Его собеседник Владимир Николаевич Синявин, приемный сын покойного адмирала, после Цусимского боя был разжалован в рядовые матросы за революционную пропаганду. В штрафной роте оборонял Порт-Артур, после падения крепости его интернировали как военнопленного в Японию. Но и там он не прекратил своей партийной деятельности. Его судили и приговорили к пожизненной каторге.

— С японской каторги мне удалось бежать в тринадцатом году. Ушел на английском транспорте к бразильским берегам, невмоготу стало, — рассказал он боцману.

— А семья? Верунька-то, поди, совсем барышня?

— В Токио осталась. Не мог я их взять на корабль…

— Да-а, видать, штормило!

— Штормило, Гаврило Тимофеевич. Все разве расскажешь? Как вспомнишь, мороз по коже пробегает.

— Ну, а фамиль-то как, по-прежнему или по батьке?

— Нет, по-прежнему. Так лучше! Уж больно известная у отца фамилия, сразу бы схватили. Злы они на меня. В тот раз было галстук на шею надели, да из-за отца…

— Что говорить, любили адмирала матросы… Царствие небесное!

— Помнишь, как нас загнали в трюм японского судна?

— Разве такое забывается!

— При опросе пленных я доложил о себе: рядовой сто седьмого стрелкового полка Дубровин! Так и записали.

— Вон оно што! — задумчиво отозвался боцман. — Прожил с вами сколь годов, под одним бушлатом на соломе дрогли, а не знал, что вы из большевиков.

— А вам знать, боцман, не полагалось.

— Да-а, конспирация!

— Конспирация, Гаврило Тимофеевич, решала все дело. Они удалы, но и мы не промах!

— Как дальше-то будем жить? Палуба под ногами дыбом встает.

— Драться будем, боцман! Готовь моряков под ленинский флаг.

— Значит, андреевскому-то отставка?

— Огрязнили царские адмиралы андреевский флаг. Нет в народе ему прежнего доверия.

Дубровин достал из кармана шинели длинный из красного шелка вымпел с гербом Российской Советской Федеративной Социалистической Республики.

— Выстройте, товарищ боцман, моряков! Поднимите на флагмане советский вымпел.

Обстановка все осложнялась. Во Владивосток прибыл второй японский крейсер, «Асахи». Бросил якорь английский крейсер «Суффольк». На рейде задымили итальянские, английские и французские военные корабли.

Суханов и Шадрин стояли на балконе Совета, оглядывая бухту. В глазах рябило от реющих над морем вымпелов.

— Как на ярмарке! — проговорил Суханов. — Собрались в стаю, зубы скалят! А Москва требует выдержки.

— Москва, Костя, правильно требует. Нельзя поддаваться на провокации.

— Тебе хорошо говорить. А если завтра они начнут маршировать по городу? Разве выдержат рабочие? Напролом пойдут.

— Надо сдержать! Наступление должно быть обеспечено. А разве мы готовы?

— Понятно, Родион Михайлович, все понятно, мой дорогой, да тяжело…

Суханов прошел к столу, среди бумаг отыскал протокол заседания исполкома Совета. Выписал ордер.

— Вот, держи! Оружие получишь у Дубровина, в арсенале. Пока маловато. Механический для вас реставрирует старые ружья. Пришлем в Николаевск катером.

— Спасибо, Костя! Теперь и я казак.

За окном просигналила автомобильная сирена. Из автомобиля вышел адмирал японского флота. Сопровождавшие его офицеры небрежно отстранили часового. Дверь в кабинет Суханова распахнулась. Офицер в ослепительно белой морской форме вытянулся на пороге. Переводчик, юркий низкорослый человек, объявил:

— Командующий Владивостокской эскадрой Японии адмирал Хиракиру Като.

Суханов встал, поздоровался. На вид адмиралу было лет пятьдесят. На безбровом коричневом лице светились узкие острые глаза.

Тяжело дыша, адмирал опустился в кресло. Шадрин отошел к окну, искоса наблюдая за ним.

— Должен вам, господин мэр, выразить благодарность за дружеский прием наших кораблей… Мы, господин мэр, следовали в Корею, но по условиям погоды вынуждены задержаться в Амурском заливе… У берегов Кионсин и Хамхынг свирепствует тайфун, я не мог подвергать опасности здоровье и жизнь воинов божественного императора. «Если, — говорят у нас в Японии, — нуждаешься в помощи, обращайся к другу». Россия — дружественный сосед, и я рад, что условия привели меня к вам в гости.