Чтение онлайн

Он сидел, прислонившись к зарядному ящику, туго перетягивая тряпкой пробитую осколком ногу. Перевязав рану, моряк снова припал к пулемету.

К Шадрину подбежал боцман. Кинул руки по швам, грудь выкатил колесом.

— Командир редута «Грозный» Гаврило Коренной!

Шадрин удивился: кряжист и бодр боцман даже с повязкой на голове.

— А как моряки? — спросил он.

— Положение тяжелое, товарищ командующий, но сами знаете: глаза в шторм страшатся, а руки свое делают.

Подошел и Дубровин. Ему только что сообщили о решении Дальбюро ЦК РКП(б), и он сказал Шадрину:

— Поздравляю, Родион!

— И тебя также. Вместе воевать будем, — ответил Шадрин, крепко пожав руку своему комиссару.

Вера давно мечтала о возвращении на родину. Она с детства увлекалась музыкой и хотела поступить в консерваторию. Но на родной земле все вышло иначе: не успела она после долгой разлуки наглядеться на отца, как их обоих вызвали в партийный комитет. Там ей предложили стать разведчицей.

С ней были откровенны: придется отступать, оставить город. Показали телеграмму Ленина, из которой врезались в память жестокие фразы: «Не делайте себе иллюзий… Не задавайтесь неосуществимыми целями…» Она знала силу врага. Работая в Токио в министерстве иностранных дел переводчицей, видела, какой молот занесен над ее отчизной.

Разговор в партийном комитете продолжался до полуночи.

Костров рассказал ей об испытаниях, которые ее ожидают. Он говорил так, словно ожидал от нее не согласия, а отказа. Придется лгать, хитрить, не замечать страданий близких по духу людей, радоваться, когда надо плакать, плакать, когда надо смеяться, надо наглухо закрыть сердце, делать то, что диктует ей долг и ее новое положение в стане врага. Все время быть настороже, держать себя в руках, чтобы не обмолвиться, не выдать себя невольным словом, движением.

Она все помнит. Вот отец в сверкающих погонах стоит на капитанском мостике броненосца «Орел». Она с матерью машет платком: броненосец отходит в Цусиму… Тянутся годы изгнания… Японские жандармы в голубых мундирах… Отца ведут через весь город с деревянной колодкой на шее и на ногах… Нелегкая жизнь… Но он не склонил головы, устоял…

За годы изгнания она многое поняла. В редкие часы, когда отец появлялся в Токио, он все время посвящал ей. Она всегда считала себя соучастницей его больших дел, радовалась известию о революции в России.

Вера слушала, но слова Кострова ее не пугали. Страшило другое: глаза отца, сидевшего напротив нее за длинным и узким столом. «О чем он думает. Почему молчит? — неотчетливо думала Вера. — И почему у него такие страдающие, тоскливые глаза?»

Вера взяла руку отца, прижала к щеке, тихо сказала:

— Надо, папа…

И вот очень скоро они с матерью останутся одни в старом особняке генерала Власова; не будет ни друзей, ни знакомых. А впереди — все смутно, как в тумане. Из-за внезапности удара ее даже не сумели устроить на работу.

Вера прошла в гостиную, присела к роялю.

Вошла мать Агния Ильинична. Темное шерстяное платье плотно облегало начинающую полнеть фигуру.

— Что с тобой, дочка?

Вера молча указала рукой в сторону крепости, окутанной оседавшим пороховым дымом.

Шел последний день битвы за Владивосток.

…Отстреливаясь от наседавших японцев, отступала горстка бойцов. В Голубиной пади бойцы задержались.

Мимо узорчатой ограды генеральского особняка группами и в одиночку шли бойцы. Вот показалось двое парней — оба белобрысые, стройные, очень похожие один на другого.

— Вернемся — тогда скажешь ей… — продолжая разговор, сказал один из бойцов.

Вера услышала этот возглас, взмахнула рукой, как бы говоря: «Да, да, скоро вернетесь, товарищи!» Но боец по-своему расценил ее жест.

— Не радуйся, как бы плакать не пришлось!

Ненавистью сверкнули его глаза.

Вера отшатнулась. Сердце сжалось: вот первая, хлесткая пощечина, а сколько их впереди!

Постепенно выстрелы со стороны крепости стихали. Красное знамя на шпиле башни, трепетно вздрагивая, скрылось за крепостными стенами. Через несколько минут взвился звездно-полосатый стяг США.

Вера спустилась с балкона в сад.

Из рощи донеслись сухие выстрелы. Из-за сосен вылетела лошадь. Раненый красногвардеец покачнулся в седле и, падая на мостовую, зацепился ногой за стремя. Конь ударил задними ногами, дико всхрапнул и понесся по улице. Вера перелезла через ограду, повисла на болтающемся поводе, освободила ногу раненого из стремени, волоком втащила его в чащу орешника. И почти в ту же минуту из рощи на взмыленных конях выскакали трое казаков с перекинутыми через седла карабинами.

В распахнутую калитку торопливо вошел казачий вахмистр.

— Эй, ты, подойди сюда, ко мне! — сипло крикнул он.

Вера повернула голову.

— Здесь живет генерал Власов. В чем дело?

— Простите, барышня, но здесь где-то бандит скрылся.

Подошел сторож Кузьмич. Он был в матросской форме, медаль за оборону Порт-Артура сверкала на его груди. Матрос служил на «Орле», отбывал плен с Дубровиным в Северной Японии, последние годы провел у Власова в Токио.

— Ты чего здесь орешь, вахлак? — угрожающе спросил он, постукивая деревянной ногой. — Проваливай!

Вахмистр повернул коня, задержался у адресной доски. Из-за ограды донесся его недоумевающий голос:

— Вроде верно… генерал-майора Власова дом. Чуть, станичники, не влипли.

Казаки, настегивая коней, поскакали дальше. Вера вместе с Кузьмичом перенесла раненого в домик, скрытый в густой заросли амурского винограда. Пришла Агния Ильинична. С раненого стащили рубаху, развернули залитое кровью американское знамя, обернутое вокруг тела.

Красногвардеец был ранен навылет в грудную клетку.

— Умрет парнишка, легкое пулей прорвало…

Кузьмич перекрестился. Агния Ильинична стала делать перевязку.

— Военком приказал… А ну, гад, сунься… а ну, еще… — выкрикивал в бреду раненый. — Ой, мама, ты моя мама!

— Совсем мальчик! — прошептала Агния Ильинична.

— Трофей следует сберечь, — деловито сказал Кузьмич. Он плотно скатал знамя, поманил Веру пальцем.

Они прошли в глубь сада, к дуплистой липе.

— Вот здесь, Николавна!.. Не забудь. Трофей особенный, не зря мальчишка жизнью рисковал.