Так и было
Шрифт:
Матвей Иванович подыграл:
– А умеешь ли ты править? Пойдем покажу, как это делается.
Он прихватил оселок, и они вышли.
– Ты что нос повесил? Случилось что?
– Случилось, - вздохнул парнишка и рассказал, в какое положение он попал из-за своей неразумности.
– У, гребена ниченка, серьезное дело. Не пойму, однако, что ты нашел, наган или пистолет?
– Да наган! Но я его не буду отдавать! Ни за что! Я его в лесу спрятал.
– Так убьют же тебя, Гриша.
– Я знаю… Может, в лес уйти партизан поискать?
– Тогда твоих расстреляют.
– И я всех немцев перестреляю! Собачника в первую очередь. Приведу партизан, и мы тут такое устроим…
– Пустое, надо о деле думать, - прервал бригадир.
– Вы когда за клюквой ходили?
– Да я и не помню. В конце марта или в начале апреля.
– Гм, три месяца назад ты нашел этот наган, а с тебя спрашивают сейчас! Значит, отдавать придется, не отвяжутся!
– Нет! Нет! Мой он!!
Гришка в отчаянии схватился за голову, и слезы брызнули из глаз.
– Да погоди убиваться! Ты вот что, ты пистолет им отдашь!
Гришка ошалело уставился на бригадира:
– А где я его возьму?
– Ну-ну, еще скажешь, что ты на Алешкином гумне ни разу не бывал, сгоревших пистолетов и другого оружия там не видел? Выбери пару получше и приходи в овраг, а я туда керосинчик принесу. Почистим, смажем и…
Ну и Матвей Иванович! Ну и… Дослушивать бригадира Гришка не стал, мигом слетал в гумно, прихватил там три пистолета и быстренько назад. Из них кое-как собрали один, очистили от ржавчины и окалины, керосином протерли, попробовали, как работает, и приуныли - перекалившаяся пружина еле возвращала затвор на место. Другие были не лучше. Из такого пистолета не выстрелишь, а Гошка слышал выстрел.
Сильные, жилистые руки бригадира с треском ломали подвернувшуюся на глаза палку. Капельки пота стекали по носу и падали на землю. Молчал он долго, потом изрезанное резкими морщинами длинное лицо Матвея Ивановича разгладилось, будто кто провел по нему утюгом:
– Давай так сделаем: просуши пистолет на солнышке, чтобы керосином не пах, отдай «моим» немцам - они здесь недавно и не знают, что у нас такого добра навалом, - а у них попроси бумажку, пусть напишут, что ты сдал пистолет. Завтра ее Собачнику и сунешь.
Бригадир ушел, а Гришка совсем пал духом: «квартиранты» дяди Матвея могут не дать нужной бумажки, тогда Собачника и его немцев придется вести к ним, и все раскроется. Дострелялся! Еще раз протер насухо пистолет, поелозил его о траву, чтобы лесным духом пропитался, и поплелся в полуземлянку. Матвея Ивановича, как и договаривались, дома не было. Гришка к немцам:
– Вот пистоль нашел! Лес, лес нашел, - заговорил, коверкая русские слова на немецкий лад и протягивая на вытянутых руках свою «находку».
Один поднялся, прихватил патрон и пошел на улицу Гришка за ним, с надеждой на несбыточное - вдруг пружина зацепится за что-нибудь, потом сорвется, и пистолет выстрелит. Чуда не случилось. Солдат вернулся обратно, швырнул пистолет в угол и повернулся к нему - чего тебе?
– Мне папир, папир надо, что сдал пистоль. Иванов моя фамилия. Ива-нов, - выговорил по слогам и показал на ладошке, что написать надо.
Немец озадаченно поморгал и расхохотался:
– О, какой хитрый кнабе! О-о-о! Малшик Иван хочет иметь документ?
– Да, да, - закивал головой парнишка, радуясь, что его поняли.
Немец хмыкнул, однако подошел к столу, нацарапал там что-то и протянул маленький листик Гришке. Он схватил бумажку, сказал спасибо и показал солдатам спину.
– Штейн! Хенде хох!
– остановил его грозный окрик… Парнишка оглянулся и не узнал своего спасителя, а тот рычал еще свирепее:
– Ко мне, Иван. Шнель!
Гришка подошел к столу, а немец, тараща злые глаза, запустил руку в железную банку, пошелестел там чем-то и жестом фокусника вытащил конфету в красивой золотой обертке!
Парнишка невольно отступил на шаг, вид у него был такой, что солдаты схватились за животы, показывая пальцами то на него, то на «фокусника».
– Презент!
– сказал немец, вкладывая конфету в негнущуюся руку Гришки.
– Я шутиль - надо смешить друзья. Ком.
Гришка выскочил на улицу. Вслед ему раздались новые взрывы хохота. А его радость, вспыхнувшая было при одном виде полученной бумажки, померкла, - может, показавшийся ему таким добрым немец и с ней какой-нибудь трюк устроил? Домой вернулся смущенным и растерянным. Мать ждала на улице:
– Принес?
– Да.
– Давай сюда!
– Я его немцам отдал!
– Что брешешь, окаянный? Они завтра хотели приехать.
– Я тем, что у дяди Матвея живут, отдал.
– О господи! И в кого ты такой бестолковый уродился? За пистолетом какие немцы приезжали? Ивановские. Им надо отдавать, им, а не нашим. Беги и попроси пистолет обратно.
– Да не кричи ты, мама. Не надо мне никуда бегать. Они бумажку дали.
Мать рассердилась еще больше:
– С нас пистолет требуют, а не бумажку. Где она?
Он подал расписку. Мать вгляделась в нее и заголосила:
– Ну, дурак! Ну, дурак! Ты хоть знаешь, что тут написано?
– Откуда?
– Поди, написали, что тебя нужно вздернуть на первой лесине, а ты уши развесил.
Что тут возразить? Мог и так написать немец, мог и хуже. И спасет ли его самая хорошая бумажка, если он хранил оружие столько времени? Но семью-то может она. спасти.
– Расстреляют, так меня…
– Утешил. И на том спасибо!
– Они мне конфетку дали. Вот!
– разжал вспотевший кулак.
– Похвалили меня!
Столь неожиданный подарок озадачил мать. Повертела она конфетку и сплюнула в сердцах:
– А черт поймет этих немцев, прости меня, господи! Смотри у меня! Если обманываешь, не знаю, что с тобой сделаю!
Много ночей в ожидании неминуемой смерти провела семья после прихода немцев. Эта, летняя и короткая, показалась самой длинной и безнадежной. Сестренки, намаявшись за день, как-то уснули, а они с матерью даже не ложились.
Мать молчала. Заговорила только под утро, и так, как говорят перед длительной разлукой или прощаясь навсегда: