Чтение онлайн

Он просто констатировал факт.

Можно было подумать, что ему это вообще по фигу. Понимаете? Но это если не прислушиваться. Довольно трудно отличить равнодушие от смирения, но это очень разные вещи.

Принципиально разные.

— Перетопчется, — отозвался я. — Я из тех, кто обрезает веревку.

Мне чертовски хотелось, чтобы это была правда. Так хотелось, что он поверил. Дернул уголком рта, хмыкнул. Кивнул.

Кажется, Рашид решил, что я уже придумал, как выиграть, но это уже не очень важно было.

Ему пришлось ударить ее, чтобы она слушала его внимательно, потому что она опять отвлеклась.

— Подумай, что ты не сделала? — еще раз спросил он.

Он всегда был с ней терпеливым. Рита не знала, как ее такую вообще можно выносить. Другой бы выгнал ее пинками — за немытую посуду в раковине, за нестираные носки и нежелание думать. Папернов очень сильно ее любил. Она теперь быстро уставала, ничего не хотела и большую часть времени сидела в углу, уставившись в окно. С ней происходило что-то странное, но, когда она начинала жаловаться, это его злило.

Понятно почему.

Причиной всех ее жалоб была избалованность, глупость и лень. И тупое нежелание следовать простым правилам.

— Я не покормила Гостя, — призналась она. — Я сейчас.

Она всегда забывала об этом, как будто забывчивость могла избавить ее от этой обязанности.

— Все нужно делать вовремя, — раздраженно сказал Папернов. — Мне все приходится за тобой переделывать! Прими лекарство и иди спать.

— Да, — ответила она, уставившись на большой палец правой ноги. С ним было что-то не так, но она не могла понять, что именно. Палец был темный и болел. Кажется, не должно болеть, если все в порядке. Или, наоборот, должно? Она не помнила. Можно было спросить у Папернова, он знал, но она побоялась.

Лекарство пахло кровью. Старой, гнилой кровью, вроде той, что впитывается в землю в хлеву, где зарезали свинью. Потом долго еще воняет. И овцы пугаются.

С точки зрения квантовой теории поля, любая частица находится в постоянном взаимодействии с полями других частиц. Она — элемент системы, в которой нет никакого «сам по себе», никакого вакуума. А потому и постоянства никакого нет тоже. Всякий наблюдатель изменяет характеристики наблюдаемого объекта.

Шредингер придумал кота в черном ящике — и тем продемонстрировал, что законы микромира на макромир распространяться не могут. В каждый момент времени кот либо жив, либо мертв.

Не одновременно.

Вот только он ошибался. Никто не живет в вакууме. Может быть, с людьми это не настолько очевидно, как с частицами, но, когда мы говорим, что со временем люди меняются, мы ведь не возрастные изменения имеем в виду. Во всяком случае, не только их.

В любой из моментов своей жизни человек — часть истории, которая с ним происходит. Люди, которые сталкиваются с ним, события, обстоятельства — все это заставляет его меняться.

Умирание — только одна из ступенек этой лестницы.

Бывает, что не самая важная.

— Здесь нет более короткой дороги? — спросила Марька.

На меня она не смотрела. Нервничала. Скользила взглядом по шелку зимних сумерек, как будто ждала, что из любой подворотни, из-за любого угла может выскочить чудовище. Не думаю, что она действительно этого опасалась. Никто не гадит там, где живет. Даже монстры.

— Наверняка есть, — отозвался я. — Но я ее не знаю.

Мы шли дворами. Было тепло, здорово теплее, чем вчера, и снег чавкал у нас под ногами. Новый год в грязи и мелком дожде — не самая приятная вещь, но с людьми часто происходят и более неприятные вещи. Я все равно не собирался его отмечать.

Иногда нам приходилось протискиваться между запаркованными машинами, иногда — лезть через дыру в заборе за неимением калитки. Катарина не выбирала дорогу, когда следовала за Ником, а я руководствовался ее воспоминаниями. У меня больше ничего не было.

Ветер наполнял пустые дворы шорохом и скрипом. Было раннее утро. Настолько раннее, что я до сих пор понять не мог, почему я тут не один топаю. Было бы логично оставить меня разгребать мои проблемы, но Рашид позвонил Лизе, Максу и Марьке, а через полтора часа они все были на проспекте Мира. Он просто сказал: «Кир собирается обокрасть одного нехорошего парня, и я намерен ему помочь, потому что в одиночку он там убьется. Мы сейчас перекусим и двинемся. Где встречаемся?»

Лизу он вообще разбудил. Она спустила на него собак, а потом растолкала мужа, отправила его греть машину, оделась и поехала на другой конец Москвы.

Только затем, чтобы выручить одного идиота.

— Здесь, — сказал я.

И поднял голову, чтобы найти окно, из которого я совсем недавно смотрел глазами Ника.

Пентхаус.

Чего мне не хотелось, так это подниматься туда. Серьезно, и на улице ощущений вполне хватало. Рашид тоже это чувствовал, по лицу было видно, но держался молодцом. Морщился, но даже к бутылке ни разу не приложился.

Некоторые операции не стоит проводить под наркозом.

Вот только я никогда не умел контролировать себя так хорошо, как он. Я знал, что ждет меня там, внутри, притаившись под деревянными панелями и за дверями лифтов. Оно сочилось сквозь щели, оно выступало на коже этого дома, как кровь.

— Его тут нет. — Рашид принюхался, передернулся — так кошка стряхивает воду с шерсти. — Уйма слабых следов, какая-то старая кровь… Может быть, страх. Нет. Не знаю, что это. Но никакого чудовища.

— Мы на это и рассчитывали, разве не так? — нервно уточнила Лиза. — Страшного парня не будет, а мы просто на всякий случай компанию составим. Последим, чтобы ничего не случилось.

Я стоял перед подъездом и не мог заставить себя двигаться.

Может быть, Ник и не делал здесь ничего особенного. Может быть, все дело было в том, что меня покусал вампир. Когда травишься, потом некоторое время остро реагируешь на запахи. У вампирской заразы последствия сходные. Но ощущение у меня было — как будто мордой в дерьмо макнули.

Есть одна вещь, которую вы должны знать про меня. Я не консерватор. И я не против поиска новых, более эффективных решений старых задач. Не мое дело — осуждать того, кто пытается разобраться со своими способностями и развить их.

Но если все твои эксперименты заканчиваются тем, что кто-то умирает или теряет свою свободу, может, ты не тем занимаешься?

Я хотел бы сказать это Нику. Только он вряд ли стал бы меня слушать. Некоторым, чтобы зарваться, достаточно того, что у них все получается и никто не может наказать их. Они думают, что так будет всегда.