Чтение онлайн

— Здесь, — кивнул мой хозяин, останавливаясь в затенённом углу площади.

— Да, Господин, — облегченно вздохнула я, похоже, наш путь окончен.

Мы стояли около стены здания. В стену, приблизительно в футе от земли, было вмуровано пять рабских колец. Подобное не было чем-то необычным в гореанских общественных местах. Такие кольца предоставляют рабовладельцам удобство для привязывания своих рабынь.

Вокруг нас сразу собралось несколько мужчин. Я ослабила шнуры, державшие тюфяк на мне и, сбросив со спины, уложила его на землю. Развязав узлы, которые держали его свёрнутым в рулон, раскатала и расправила его, слева от самого ближнего рабского кольца. Потом я отвязала медную чашу от ошейника и установила её подле тюфяка. Мой владелец дважды пропустил свой конец поводка сквозь рабское кольцо и, пропустив через два звена цепи дужку замка, запер его на ключ. Теперь я была прикована цепью к рабскому кольцу. Опустившись на колени около чаши, я скромно склонила голову.

Гордон перекинул свою длинную сдвоенную флейту из-за спины на грудь. На мгновение он замер собираясь с духом.

Думаю, что любой на этой площади, должен был услышать эти звуки. Флейтист, около двух-трех минут, извлекал из своего инструмента нежные, сочные, мелодичные трели. В воздухе повисли чувственные манящие мелодии. Количество мужчин вокруг нас начало увеличиваться, а вскоре собралась небольшая толпа.

Я по-прежнему стояла на коленях, низко опустив голову, ожидая, когда мой хозяин решит, что толпа собралась достаточная. В памяти всплыла скульптура у входа на площадь, героические фигуры мужчин и коленопреклонённые женщины, несомненно, добыча у их ног. Вспомнился и барельеф, окружающий постамент памятника. Перед глазами встала фигура высокой Татрикс на её троне, в начале барельефа, а потом её же фигура, полностью одетая и в цепях, на коленях впереди процессии тех, кто пришёл просить о мире, принеся дань: животных, богатство, зерно и женщин. Я вспомнила и Татрикс с последней части барельефа, где она сидела подле победителя, наполовину раздетая, но в диадеме, украшая пир победителей, в то время как, нагие женщины её города подают еду и напитки, танцуют перед захватчиками. Да, я была возбуждена историей изображённой на постаменте. А ещё меня возбуждали, как рабыню, мужчины стоявшие около нас. В последнее время, в присутствии мужчин, иногда к моей тревоге и смущению, я чувствовал тепло, влагу и слабость внизу живота. Конечно, это было вполне допустимо для меня, ведь я была только рабыней. Те женщины на барельефе, вероятно, были свободными, по крайней мере, в то время. Однако у меня не было ни малейших сомнений в том, что их свобода окажется мимолетной, и вскоре они будут распределены между победителями, или отправлены на разные невольничьи рынки для извлечения прибыли. Признаться, мне показалась та история незавершённой. Меня интересовало, что случилось с Татрикс, оставил ли генерал женщину себе, возможно, держа её как нижайшую из своих собственных рабынь, или продал на дешёвом рынке. Но я сама была не свободной женщиной, а всего лишь рабыней. И я любила то освобождение, которое дал мне мой статус, позволив стать цельной женщиной.

И тут я различила мягкий, хорошо мне знакомый, водоворот мелодии. Грациозно поднявшись на ноги, я предстала перед мужчинами. Мне показалось, что я различила короткий сбой дыхания от предвкушения у некоторых из них. Однако ещё сильнее я почувствовала, что была для них всего лишь рабыней, прикованной цепью к кольцу.

В такт с игрой сдвоенной флейты оставшейся позади меня, я, скромно сняв Та-тиру, уронила её на землю.

— Ого! — восхищённо протянул один из зрителей.

— Изумительно, — выдохнул другой.

Я поправила цепь, уложив её между грудей. Дальше она опускалась на землю, где приличная часть её длины лежала горкой, затем поднимаясь к рабскому кольцу в стене. Конечно, такая длина цепи была подобрана намеренно. Немного подёргав поводок, я дала понять собравшимся мужчинам, что была надёжно посажена на цепь. Я знала, что это возбудит их не меньше, чем это возбуждало меня саму. Конечно, помимо психологических соображений, было и чисто практическое, чтобы сделать так. Я убедилась, что крепление оказалось точно впереди и по центру ошейника. Полусогнув колени, подняв руки над головой, прижав одно запястье к другому, я приняла начальную позицию танца.

Гордон позволил мне танцевать минуты четыре пять, ровно до того момента, когда мужчины готовы были обезуметь от своих потребностей. За отведённое мне время я успела исполнить для них то, что называют «движениями на полу». Трудно было не заметить, как сверкали их глаза. Вот такая она, власть танцовщицы.

С последними аккордами музыки, я встала перед ними на колени, отдав им почтение, как и положено рабыне.

— Я могу говорить, Господа? — спросил я, всё ещё стоя на коленях в позе земного поклона, но подняв голову к мужчинам.

— Да, — почти хором выкрикнули сразу несколько мужчин.

— У меня потребность в мужском прикосновении, — призналась я. — Я прошу мужчин о прикосновении. Кто-нибудь дотронется до меня?

Эти слова, которые меня научили говорить, были своего рода петицией рабыни, произносимой перед владельцами. Но, в тот момент я и правда была возбуждена. Я была рабыней, в окружении сильных, страстно желавших меня мужчин. Я действительно хотела их прикосновений, отчаянно хотела. Мой владелец, по-видимому, желая сохранить мои потребности при мне для клиентов, за всё время уделил мне сексуальное внимание лишь однажды, походя изнасиловав.

Я почувствовала, как меня подхватили за плечи, наполовину вздёрнув с колен, и нетерпеливо опрокинули спиной на тюфяк. Краем уха я услышала звон мелкой монетки, бит-тарска упавшего в медную чашу. Но меня уже ничто окружающее не волновало, я отчаянно и счастливо вцепилась в похотливого мужлана, навалившегося на меня! Что ещё в такой момент могло волновать горячую, открытую и возбуждённую рабыню?! К моему разочарованию он закончил со мной практически мгновенно. Опираясь на локти, я приподнялась, мутным взглядом окидывая толпу. Но долго осматриваться и ждать мне не пришлось, под звон следующей монеты я была схвачена, и отброшена назад на тюфяк. Мои глаза закрылись от удовольствия и благодарности.

Я ещё много раз служила сосудом для удовольствия мужчин в тот день, и ещё пять раз танцевала для них. Зачастую в своём танце я использовала цепь, иногда под музыку притворяясь, что боролась с ней. Это была борьба, в которой мне не суждено было победить. И словно не понимая этого, я обращалась к мужчинам, словно прося их объяснить мне её значение. И они делали это хриплыми возбуждёнными голосами. Иногда я использовала цепь, чтобы ласкать себя с тонкой возбуждающей нежностью, на которую моё тело, со стонами отвечало. Иногда я демонстрировала, какую власть эта цепь имеет надо мной, в танце показывая свою беспомощность перед её беспощадной строгостью. Иногда я, с благодарностью и влюблённым выражением на лице целовала и ласкала её звенья, изображая свою радость от того, что наконец оказалась на своём законном месте определённом мне природой. Есть очень много чего, что можно сделать с цепью. Как-то раз около нас на мгновение остановилась, проходившая мимо свободная женщина. Я не осмелилась встречаться с её глазами. Но, при этом я, ни на мгновение, не прервала своего танца. Возможно, я неосознанно попыталась показать ей, как одна женщина другой, какой желанной и прекрасной могла бы быть женщина, пусть даже непритязательная рабыня, особенно непритязательная рабыня. Она поспешно ушла, но я заметила, как дрожало её тело под скрывавшими её с головы до пят одеждами. Мне даже стало интересно, будет ли она, иногда вспоминая обо мне, также как и я, хотеть носить ошейник и так же, как и я двигаться перед мужчинами.

Дело шло к закату, я лежала на тюфяке, прислушиваясь к тому, как под его тонкой грубой тканью шуршит сминаемая солома. В медной чаше лежало несколько монет. Впрочем, это была не вся выручка, ибо мой хозяин в течение дня, время от времени часть из них вынимал. Так обычно поступают, оставляя в чаше достаточно, чтобы это действовало как приглашение другим, но не так много, чтобы они могли предположить, что у них нет никакой нужды поддерживать музыканта материально.

— Что это на Тебя сегодня нашло? — полюбопытствовал мой хозяин.

— Господин? — удивлённо переспросила я, тихо лязгнув цепью, перекатываясь на бок.

— Кажется, я никогда ещё не видел тебя настолько горячей и возбуждённой, — пояснил он.

— Мои потребности растут во мне, Господин, — пожала я плечами.

Это была истинная правда. Кроме того сегодня я был взволнована увиденным на улицах и площади, зданиями и людьми Рынка Семриса. Для меня это было подобно мистическому путешествию в прошлое, условиям которого я была обязана соответствовать и беспомощно повиноваться, причём на его собственных условиях, а вовсе не на моих. Рынок Семриса, возможно, в чём-то был похож на города древней Эллады или Римской империи. А меня ещё в прежней моей жизни ужасно возбуждала мысль о том, чтобы оказаться там, причём именно на правах рабыни. Ни за что бы я теперь не согласилась обменять этот прекрасный изумительный мир Гора, на какой-либо другой, даже, несмотря на все его опасности. А ещё меня до сих пор будоражило воспоминание о статуях и барельефе на их постаменте. Никогда мне не забыть изображённой на нём истории, настолько взволновавшей меня, своим стилем, красотой и графикой, а особенно её простому, но не подвергаемому сомнениям, непреклонному общественному представлению, хотя и изображённому в политическом и юбилейном контексте, о естественных биологических отношениях.

— Рабыня, — проворчал Гордон.

— Господин? — промурлыкала я, перекатываясь обратно на спину.

Трудно было не заметить его поднявшихся мужских потребностей. Нежно улыбнувшись ему, я продемонстрировала, как мне не терпится доставить ему удовольствии, а чтобы у мужчины не осталось сомнений призывно, протянула к нему руки.

— На живот, — прорычал он, и я, с готовностью перевернувшись, немного приподняла бёдра.

Гордон держал меня на моём месте, как и полагалось настоящему гореанину. Он был моим владельцем, а я его рабыней. Он был странствующим музыкантом, а я его уличной танцовщицей.