Чтение онлайн

В Академии Инквизиции нас учили многим вещам. Также искусству блефа в разговоре. Поммел мог быть почти уверен, что в течение двух недель мы пользовались услугами девок, а девки плюс склонность Вагнера к выпивке и авантюрам равнялись проблемам. Дал бы голову на отсечение, что Поммел спрашивал наобум, расчитывая, что узнает правду по реакции вашего покорного слуги. Я даже глазом не моргнул. Мой начальник подождал минуту и улыбнулся.

— Выйдет из тебя человек, парень, — сердечно вымолвил он. — Ну, иди уже.

У самых дверей его голос остановил меня: — Да, Мордимер, еще одно дело. Тема, основанная на цитате «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне», кажется ли тебе подходящей для нашей сегодняшней вечерней службы?

Я обернулся.

— Без всякого сомнения, подходящей, — согласился я, обещая себе, что утверждения «дал бы голову на отсечение» в будущем постараюсь избегать даже в мыслях. Тем не менее, я продолжал обдумывать, действовал ли Поммел наугад, или же получил от кого-то донесение о нашем поведении. Но если так, то от кого?

* * *

Мещанам запрещалось носить плащи, окрашенные в красный цвет, предназначеный только благородно рождённым. Однако Гриффо Фрагенштайн осмеливался носить на плечах плащ, не только переливающийся чистым пурпуром, но и расшитый золотыми нитями, образующими силуэт Трех Башен — графского герба, принадлежащего его отцу.

— Меня зовут Мордимер Маддердин и я являюсь лицензированным инквизитором из Равенсбурга, — представился я.

— Рад вас видеть, магистр, — произнёс он вежливо и пригласил присесть. — Не хотите ли позавтракать со мной?

— С превеликим удовольствием, — ответил я. Пока он давал слугам указания насчёт трапезы, я приглядывался к нему. Он был высоким, широкоплечим мужчиной, и на его могучих плечах размещалась голова удивительной, продолговатой формы, словно её некогда сдавили тисками. Даже длинные и пышные волосы, которые спадали ему за плечи, не могли скрыть этот изъян. Однако Гриффо Фрагенштайн не производил впечатления диковины, способной вызывать смех (позже я узнал, что горожане называли его Песиглав [13] , но только тогда, когда знали, что разговор не слушает никто посторонний). Его лицо выражало решительность, взгляд был быстрым и проницательным. И когда улыбался, его глаза оставались по-прежнему оценивающими, внимательными и ничего не выражающими.

— С удовольствием помогу вам, чем только смогу, магистр Маддердин, — сказал он, когда ознакомился с выписанными Поммелом полномочиями. — Но всё-таки…

Поскольку он не продолжал, я позволил себе сказать: — Да?

— Полагаю, что если за Захарием Клингбайлом гналась месть ведьмы, то он получил всё заслуженно!

— Нет, господин Фрагенштайн, — твердо ответил я. — Даже отъявленный преступник не заслужил страданий от руки колдуньи. Не потому, что были бы они так ужасны, а потому, что страдание можно причинять только именем закона и согласно с его требованиями.

— Божий гнев его настиг! — крикнул он.

— Хотите сказать, наш Господь мог использовать ведьму, чтобы покарать этого человека?

— Я ничего не хочу сказать, магистр Маддердин, — отступил он, понимая, что вступление на зыбкую почву теологических диспутов может окончиться для него плачевно. — Я его просто ненавижу и уповаю, что вы понимаете причины этой ненависти?

— Ненависть — как взбесившаяся сука, господин Фрагенстайн. Если не удержите её на цепи, покусает и вас самих…

— Значит, не понимаете, — вздохнул он.

— Инквизиторы были призваны, чтобы делиться с людьми любовью, а не ненавистью, — возразил я. — Но если спрашиваете, понимаю ли я ваши чувства, то — да, понимаю. Однако, задам вам вопрос, господин Фрагенштайн. Твёрдо ли вы уверенны, что именно Захарий Клингбайл убил вашу сестру?

— Как правдой есть, что Иисус Христос сошел со своего мученического креста, дабы покарать грешников, так правдой есть, что Захарий Клингбайл убил Паулину, — торжественно произнёс Гриффо, кладя руку на сердце.

Я поразился, поскольку в его словах не почувствовал даже капли лжи. Разумеется, он мог просто уверовать в то, чего не было на самом деле. Конечно, я, неопытный инквизитор, мог ошибаться в оценке утверждения изворотливого купца, однако в его словах не прозвучало ничего иного, кроме страстной веры в истину высказанных обвинений.

Мы приступили к богатой трапезе и щедро оросили её вином. Еда оказалась исключительно вкусной, а красные и белые вина были урожаев годов, может не знаменитых, но и так слишком хороших для жалкого нёба божьего слуги. К сдобе, пряникам и марципанам же подали алхамру [14] — сладкую, густую словно мёд, благоухающую пряностями. Я вздохнул. Хорошо живётся дворянским бастардам, подумал я. Меня могли утешать лишь слова нашего Господа, который ведь пообещал богачам, что раньше верблюд пройдет через игольное ушко, чем богатый войдёт в Царствие Небесное. А всякий человек как я, именующийся убогим [15] , верил, что важнейшим есть факт, что его сердце находится в любви «у Бога».

Насыщаясь, мы беседовали обо всем и ни о чём, а Гриффо рассказывал, помимо прочего, о трудностях выращивания лошадей благородных кровей, а также о том, как подарил буланую кобылу одной известной певице, Рите Златовласой.

— Жаль только, что взамен посвятила мне лишь одну из своих баллад, хотя я рассчитывал на большее, — добавил он, подмигивая мне.

— Хоть красивая?

— О, прекрасная, — произнёс он мечтательно.

— У кого из нас не стучит сердце при виде прелестной женщины? — я поднял кубок. — За их здоровье, господин Фрагенштайн!

— Они как бедствие для мира, но ведь без этого бедствия не хотелось бы жить, — он стукнул своим кубком о мой, очень легко, чтобы не повредить камни на нём.

Мы выпили, и я перевёл дух и погладил себя по животу.

— Благодарю вас за занимательную беседу, а также превосходное угощение, — сказал я. — Позвольте, однако, с вашего разрешения сейчас удалиться, чтобы допросить Клингбайла.

— Обильный завтрак, выбор напитков, а вы хотите идти в подземелье? — поразился он. — Лучше сознайтесь, что бы вы сказали о визите к неким прекрасным дамам?

— Может позже. — Я встал со стула. — Хоть вы сами понимаете, что этот выбор я делаю вопреки собственному сердцу. — Я улыбнулся. — Соблаговолите выписать мне бумаги?

— Раз такова ваша воля, — сказал он. — Впрочем, я сам отведу вас и присмотрю, чтобы приняли вас так, как подобает.

Я не имел ничего против общества Гриффо, тем более зная, что когда дойдёт до допроса, то просто попрошу его покинуть камеру. Он мог быть важной шишкой в этом городе, но никто не будет присутствовать при следствии без приглашения инквизитора.