Чтение онлайн

Ну и что это было? Мне приглючился фут-фетишист?

Перевела дыхание я только на пороге квартиры, комнату в которой сняла всего несколько дней назад, чтобы жить поближе к больнице.

Как выяснилось, рано я расслабилась. Меня ожидала вторая серия неприятностей.

Хозяйка квартиры, бабка «девятьсот восемнадцатого года рождения», Маланья Степановна, оказалось, еще не спала. В прошлые дни она ложилась пораньше, чтобы в пять утра проснуться и бодро приступить к важнейшим делам.

Едва я повернула ключ и распахнула дверь, хлопнула дверь спальни и раздались шаркающие шаги.

В воздухе на смену спокойным волнам пришло цунами агрессии. Маланья Степановна явно была недовольна и хотела поругаться.

Добродушной и улыбчивой я видела бабку всего лишь раз: когда пришла знакомиться и осматривать квартиру до согласия с условиями проживания.

Тогда Маланья Степановна выглядела милым божьим одуванчиком. На мгновение могло даже показаться, что в ее лице Василина встретила бабушку, которой у нее никогда не было.

Иллюзия длилась недолго. Едва договор был подписан и я переехала, бабка сменила обличье божьего одуванчика на вездесущий токсичный борщевик, который обжигает ядом при малейшем контакте.

Жалеть о забывчивости поздно. В договоре с Маланьей Степановной никаких обязанностей и рамок ответственности прописано не было, и бабка пользовалась этим на всю катушку. Она то изливала желчь, то подворовывала продукты, то заставляла работать там, где к квартирантке никаких вопросов не полагалось.

Съехать до ближайшей зарплаты возможности не было, но я решила немедленно начать присматривать варианты в этом районе. А пока придется с ней взаимодействовать. Что же, нашла я положительный момент, самое время начать прокачивать навык психотерапии.

— Василина, — прозвучал за спиной мерзкий шамкающий голос, — тебя весь день дома не было, на общей территории уборка не сделана. Сделай сейчас же. И кто тебя, такую неряху, замуж возьмет?! Не девка, а тридцать семь несчастий.

— Уже тридцать девять, — пробурчала я себе под нос, — даже сорок!

— Не огрызайся, я жизнь прожила и больше тебя понимаю. И не стучи, когда пол мыть будешь, соседей перебудишь, полицию вызовут.

Соседи полицию вызывать очень любили, и дело было совсем не в шуме. Они хватались за любой повод, чтобы хоть немного отомстить. Маланья Степановна оказалась из тех старушек, что знакомы жителям каждого дома: при встрече она улыбается, сверкая во все золотые коронки, но посвященные знают — все не так просто. Так, сосед сверху был однажды ошарашен десятками жалоб от добродушной бабушки во все инстанции, что он, злобный отравитель, пускает в ее квартиру самый токсичный в мире яд. Как? Через розетки и щели в потолочных перекрытиях! Ну и в воду иной раз, под настроение, отравы добавляет.

И если соседи сверху и с боков несли только моральные страдания, то мирному продуктовому магазину этажом ниже, пришлось пострадать материально. Магазин был частным, а частную собственность бабка, понятное дело, не одобряла. Буржуи его купили, на ворованные у народа деньги, решила она. Нашла у них слабое место и стала чинить буржуям суровое возмездие. Каждую ночь, после того как магазин закрывался, брала она пластиковую трубочку и, удачно засунув в дырку пола, начинала лить в нее воду. Не много, литров шесть. Но строго каждую ночь. Владельцы магазина не сразу врубились в ситуацию. Тем более, приглашенные сантехники при поиске протечки разводили руками. Так бы и продолжалось еще неизвестно сколько, если бы бабка не решила расширить площадь залития и не переместилась со своей трубочкой еще и в гостиную. После очередного акта мести оказалась залита касса и никакие коммуникации под подозрение подвести не удалось. А вот бабку, напротив, заподозрили. Слишком часто стала наведываться, про дела расспрашивать.

Были потом и милиция, и психиатр, и суд. Толку только не было. Из крошечной пенсии высчитывали копейки. А бабка иной раз нет-нет да и снова трубочкой игралась, только уже осторожнее и реже.

Я была согласна терпеть ее придирки, пусть думает, что хочет, лишь бы не узнала, что я психиатр. Иначе сразу решит, что меня к ней подослали злобные соседи. А съехать мне сейчас некуда.

Решительно захлопнув дверь своей комнаты изнутри, я плюхнулась на постель. Битву за ванную начну завтра, а сейчас спать.

Всю свою жизнь я легко могу разделить на несколько неровных отрезков.

Уютный милый дом тети в глухой деревне на краю света. Там было много свободы и воздуха, лугов, казавшихся в детстве бескрайними. И самой большой заботой было, бегая по мягкой душистой луговой траве, не разворошить гнездо шмелей. Или гвоздем ногу не поранить.

В те времена, казалось, почти ничто не нарушало размеренное течение жизни. Но уже тогда я чувствовала — не всегда тетя с дядей были спокойны и открыты. Временами, особенно часто это случалось весной, когда цвели сады, и осенью, когда сад наполнялся ароматом налитых соком антоновок, тревога заливала каждую щель в доме от подвала до чердака.

Дядя в такие дни уходил в запой, находиться рядом с тетей становилось очень сложно, и я уходила в самый дальний угол дома, подальше от эпицентра тревожной субстанции.

И если бы не маленькая кошка-подружка, неслышно пробиравшаяся ко мне на своих мягких лапках с черными подушечками, как бы я справлялась, сказать сложно. Отвлекать саму себя и управлять настроением я тогда не умела.

Но вот приходила Дымка, сворачивалась на коленях или животе клубком и, казалось, засыпала беззаботным кошачьим сном. Но я видела, как приоткрываются иной раз ее глаза, как подрагивают бархатные ушки, настроенные на слышимую только ей кошачью волну. И тревога не то чтобы отступала, нет. Она становилась менее густой, не такой назойливой.

Тетя не делала вид, что ничего не происходит. Напротив. Она бросала на меня вопросительные взгляды, под которыми хотелось поежиться от странного колкого озноба. Словно она просвечивала меня рентгеновским аппаратом и лучи его, вопреки всему, зацепляли в моем теле каждый нервный рецептор. Временами от такого взгляда становилось даже страшно. Но потом тетя, успокоившись, уходила, а я могла, насколько позволял возраст, задуматься о своих ощущениях. Но толкового объяснения придумать не получалось.

В пятнадцать лет моя жизнь резко изменилась. Произошло это на день поминовения всех усопших, когда дядя с тетей и гурьбой односельчан отдавали дань памяти предкам на древнем местном кладбище.

Именно тогда, когда на кладбище соседки стали вспоминать проделки родных им покойников, я впервые столкнулась с теперь уже привычными мне виденьями и услышала чужие голоса прямо в своей голове.

У меня перед глазами вдруг возникло два мира. Мир живых, грустящий о былом, наивный. И мир, как я его для себя обозначила, потусторонний. Нервный, тревожный.

Пока на кладбище поминовение шло полным ходом, живые все добрели и, несмотря на грустный повод собрания, веселели. Да и как тут не улыбнуться, когда соседка рассказывает, как нашла самогонку покойного мужа в колодце с водой. Или как очередной раз не вспомнить битву Матвея со сверхбоевым соседским петухом.

Мертвые же, точнее, субстанции, которыми они сейчас казались, всем этим воспоминаниям были совсем не рады, и чем дальше заходила беседа поминающих, тем злее и вспыльчивее они становились.