Чтение онлайн

Необычное задание

Угасал неяркий осенний день. Холодное октябрьское солнце бросало жидкие отсветы заката на золотые кресты церквушек Зарядья, на блеклую листву сквера, тянувшегося вверх к Ильинским воротам. По площади Ногина, звеня, поворачивал трамвай. Все площадки его были облеплены пассажирами.

Свернув влево на улицу Разина, Михаил Ильич постепенно успокоился и зашагал широко и ровно. В кабинете наркома он временами чувствовал, что грудь его стискивает, словно бы от тяжелой духоты. Объяснялось это, несомненно, не обстановкой в кабинете (в просторном кабинете хватало и света, и воздуха), а тем, что и как говорил ему нарком. А нарком грубовато и просто (а он и был простым русским человеком с лицом и руками рабочего) сказал, что если задание не будет выполнено в срок, то с них обоих снимут головы.

–  В этом, Миша, можешь не сомневаться, - сказал он почти весело.
– Дело обстоит именно так.

Но неприятно поразили Михаила Ильича не эти слова, а те фотоснимки, которые, достав из сейфа, чуть ли не из-под руки показал ему нарком.

…Пустынная, обожженная солнцем долина, плоский холм. Редкие чахлые кусты, вросшие в землю серые камни. На склоне холма белый от пыли танк БТ-5. Гусеница разорвана, в борту зияющая пробоина. Рядом чуть повыше другая, третья…

Испания… Так вот какие вести идут с твоих далеких полей. «Гренада, Гренада, Гренада моя…»

–  Ну как, Миша, сделаешь хороший танк?
– спросил нарком.

–  Постараюсь.

–  Если не сделаешь, снимут нам с тобой головы, - убежденно повторил нарком, звучно щелкнув ключом сейфа, в который опять положил фотоснимки. Потом вернулся к столу, сел в кресло, устало опустив плечи.

–  Давай договоримся, Миша, - задумчиво сказал он, почесывая пальцем плохо выбритый подбородок.
– Я знаю, ты там, в Питере, работал над новым танком с противоснарядным бронированием. Вообще у вас там, в ОКМО, интересные люди, рождаются смелые идеи. Это хорошо, но ведь все эти ваши новинки - курочка в гнезде, а яичко… Ваши опытные образцы - чудесны, но они никуда не идут и вряд ли когда-нибудь пойдут.

–  Мы так не думаем. Каждый новый образец - шаг вперед в развитии танкостроения. А это…

–  Согласен, Миша, согласен, - перебил его нарком.
– Пусть так. Но теперь ты едешь на Особый завод. А это - серийное производство. Ты должен быстро дать танк, который пойдет в серию взамен БТ, поступит на вооружение, который ждет Красная Армия. А это совсем другое дело. Тут нельзя отрываться от грешной земли.

–  Не понимаю вас, товарищ нарком.

–  Проще простого. Ну где мы возьмем сейчас противоснарядную броню? Нет у нас такого завода. Сварка корпуса - прекрасно. Но где и как мы будем варить плиты такой толщины? Да и двигатель В-2, который вы повсюду ставите… Он же недоработан, сырой, для боевого серийного танка не годен. Обо всем этом надо крепко подумать.

–  Надо подтягивать производство, а не закладывать в проекты вчерашний день. На это я не пойду.

–  Не ершись. Ты что, не согласен думать?

–  Думать согласен, но…

–  Ну вот и договорились, - примирительно сказал нарком, остро блеснув на Михаила Ильича прищуренными глазами.
– Тактико-технические требования на новый танк разработаны военными, согласованы и утверждены правительством. Наше дело - выполнить их точно и в срок. Если будут трудности - звони. Машину на вокзал дать?

–  Нет, доберусь сам. Мне надо зайти к Болховитину.

–  Кто такой?

–  Работал на Особом, а потом у нас в ОКМО. Сейчас здесь, в Москве.

–  Припоминаю. БТ - ведь это, кажется, его работа?

–  Да, если не считать Кристи. Но сейчас он тяжело болен, надо навестить.

–  Дело твое. Да, постой… Это ты, пожалуй, должен знать.

Нарком встал, доверительно нагнулся к Михаилу Ильичу, негромко, но веско сказал:

–  Твое назначение на Особый одобрил лично Сталин. И знаешь, что он сказал? «Я помню Кошкина еще по Свердловскому университету». Ты понимаешь, что это значит?

–  Да, это ко многому обязывает. Постараюсь оправдать доверие.

–  Ну, желаю успеха, Миша. От души желаю тебе успеха.

…Вот и Красная площадь. Обветшавший, совсем облупившийся храм Василия Блаженного. Лобное место. Мавзолей Ленина. Все - давно знакомо и навсегда памятно. Михаил Ильич хорошо знал Москву, здесь прошли его детство и юность. Пришел он когда-то в столицу из родной ярославской деревеньки десятилетним мальчиком вместе с отцом - в лаптях, с котомкой за плечами. Был учеником, а потом рабочим на кондитерской фабрике. Отсюда ушел на гражданскую, воевал на Севере под Архангельском и на Юге под Царицыном. В двадцатом вернулся в Москву же, учился в Коммунистическом университете имени Свердлова. Потом наступила долгая разлука со столицей - работал в Вятке в губкоме партии, учился в Ленинградском политехническом, работал в ОКМО на Обуховском… И вот снова в Москве, правда ненадолго, проездом…

Красная площадь горбатится брусчаткой, образуя подобие полусферы, словно бы воспроизводящей зримые очертания вершины земного шара («начинается земля, как известно, от Кремля»). Величественно выглядят древние кремлевские стены с темно-вишневыми, полированного гранита плитами Мавзолея, краснокирпичным строгим Историческим музеем, длинным стройно-массивным зданием ГУМа. Но в памяти Михаила Ильича Красная площадь навсегда осталась иной. Вот и сейчас, в воображении он увидел ее в тот трескучий январский мороз, засыпанную снегом, заполненную толпами людей, дышавших морозным паром, но стоявших без шапок, низко склонив головы. Только на новеньком, тогда еще деревянном свежеокрашенном Мавзолее не было снега. И только один голос, негромкий и глуховатый, звучал над толпой, застывшей в скорбном молчании: «Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам…» Потрескивали костры, выбрасывая алые языки пламени. Слушатель Коммунистического университета имени Свердлова Михаил Кошкин стоял с траурной повязкой на рукаве почти у самого гроба, напряженно ловя каждый звук этого негромкого, но твердого голоса: «…Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы выполним и эту твою заповедь». И, казалось, вся скорбная толпа, выдыхая морозный пар, повторяла согласным эхом:

–  Клянемся!

…А он лежал, уже безучастный ко всему, покрытый до пояса простым красным полотном, сложив на груди маленькие высохшие руки; лежал в просторном с большими накладными карманами френче грубого военного сукна, и снежинки не таяли на его высоком лбу…

…По Красной площади, мимо ГУМа, спешили вереницей, шурша шинами и гулко сигналя, юркие машины. У закрытого уже Мавзолея толпились группами экскурсанты и прохожие, наблюдая за сменой часовых. Никто из них не обратил внимания на невысокого, простецкого вида человека с типично русским лицом, в меру скуластого, с глубоко посаженными крупными серыми глазами, который остановился у Мавзолея в сторонке от зевак и, сняв кепку, молча постоял так с минуту.

Старый конструктор

Сергей Сергеевич Болховитин жил на улице Горького недалеко от Кремля в одном из новых домов с великолепным фасадом, отделанным гранитом и мрамором. Нижний этаж сверкал огромными витринами магазинов. Внутренний квадратный двор с чахлым сквериком, горками порожней магазинной тары и многочисленными одинаковыми подъездами выглядел менее внушительно. С трудом отыскав нужный подъезд, Михаил Ильич поднялся на второй этаж и позвонил у высокой массивной двери. Открыла ему сухонькая старушка в темном платке, которая на вопрос, можно ли видеть Сергея Сергеевича, молча указала на дверь в комнату. И пока Кошкин раздевался в прихожей, куда-то незаметно и неслышно исчезла.

Болховитин лежал на простой, солдатского типа койке у глухой стены прямо напротив входной двери. Он повернул голову и сначала посмотрел на Михаила Ильича хмуро и отчужденно, но потом узнал, и его крупное с нездоровой желтизной лицо посветлело.

–  А-а, вот не ожидал, здравствуй, - сказал он знакомым глуховатым баском.
– Из Питера никого не ожидал. Очень рад, бери стул, садись.

Комната была высокая и длинная, но узкая и с совершенно голыми стенами. У окна стоял стол и несколько стульев.